search
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я 
  • САКРАЛЬНОЕ  —  САКРАЛЬНОЕ (от лат. — "посвященное богам", "священное", "запретное", "проклятое") — святое, священное, важнейшая мировоззренческая категория, выделяющая области бытия и состояния сущего, воспринимаемые сознанием как принципиально отличные от обыденной реальности и исключительно ценные. Во многих языках такой смысл заложен изначально в семантич. строе слова, принятом для наименования С.: лат. — sacer, древнеевр. — gadosh связаны со значением отделенности, сокрытости, неприкосновенности. Для слав. *svet-, восходящего к индо-европ. *k‘wen-, устанавливаются значения "увеличиваться", "набухать", в более конкретном культурном контексте — "исполненное благодатной иночеловеческой силой". В картине мира С. выполняет роль структурообразующего начала: в соответствии с представлениями о С. выстраиваются другие фрагменты картины мира и складывается их иерархия. В аксиологии С. задает вертикаль ценностных ориентации.     Исторически во всех без исключения культурах комплекс идей и чувств, предметом к-рых выступает С., нашел свое наиболее полное выражение в религ. духовности. Убеждение в существовании С. и влечение быть сопричастным ему составляет суть религии. В религии С. представлено в своем онтологическом аспекте как чудесное, сверхъестественное; нем. теолог Р. Отто в классич. работе "Святое" (1917) указывал, что для ре-лиг. сознания С. есть "совершенно Иное". В религ. культуре С. не просто иная реальность, но также реальность абсолютная, вечная и по отношению к тленному миру первичная, иначе говоря, С. мыслится субстанцией бытия. Этой субстанции предпосланы такие атрибуты, обычно взятые в превосходной степени, как разумность, нематериальность, духовность, могущество; в развитых религиях к ним прибавляется самодостаточность. Будучи для религ. онтологии "альфой" бытия, истоком и основой существования, С. одновременно оказывается и его "омегой" — на С. замыкается эсхато-логич. перспектива тварного мира. Поэтому в контексте религиозной культуры С. исполнено сотериологич. смыслом: стяжание святости является непременным условием и целью спасения. Уже в древних культурах к восприятию С. как ценности онтологической и сотериологической присовокупляется восприятие С. как совершенной красоты и правды. При этом, однако, красота и правда не являются в древних культурах обязательными признаками С.: С. может оставаться вне позитивных этических и эстетических характеристик. Обособленность С. от превратностей профанного, земного бытия и наделения его качеством истинности ставит С. в положение незыблемого идеала, возвышенного и верного образца для подражания. В религ. духовности представления о С. конкретизируются посредством священных образов и священного слова, Логоса. При этом, однако, религ. ментальности свойственно глубокое убеждение, основанное на данных религ. опыта и подкрепленное идеей трансцендентности С., в невыразимости подлинной сути С. и опыта соприкосновения с ним путем прямого переложения знания на язык "посюсторонней" реальности. Поэтому при описании С. в религ. культурах принято пользоваться аллегориями и символами — вербальными, муз., графич. и др. Стремление передать сложную гамму впечатлений от общения с С. подвигало одаренных в религ. и худож. отношении людей к совершенствованию форм выражения мыслей и чувств, к усложнению метафорич. приемов изложения, что в значит, мере обогащало язык и содержание культуры.     Лит.: Барт Р. Нулевая степень письма // Семиотика. М., 1983; Франк С.Л. Соч. М., 1990; Винокуров В.В. Феномен сакрального, или Восстание богов // Социологос. Вып. 1. М., 1991; Бартелеми Д. Бог и его образ: Очерк библейского богословия. Милан, 1992; Шмеман А. Евхаристия: Таинство Царства. М., 1992; Бытие культуры: сакральное и светское. Екатеринбург, 1994; Бенвенист Э. Словарь индоевропейских социальных терминов. М., 1995; Топоров В.Н. Святость и святые в русской духовной культуре. Т. 1. М., 1995; Durkheim E. Les formes elementaires de la vie religieuse. P., 1912; Otto R. Das Heilige. Gotha, 1925; Leeuw G. van der. Einfuhmng in die Phanomenologie der Religion. Gutersloh, 1961; Zaehner R.C. Mysticism, Sacred and Profane. N. Y., 1961.     А.П. Забияко
  • САКРАЛЬНЫЙ ОБРАЗ  —  САКРАЛЬНЫЙ ОБРАЗ — в религиозных культурах совокупность представлений об индивидуальной форме существования сакрального. В С.о. идея сакрального     получает иконическое выражение и претворяется в чувственно доступные формы. Посредством С.о. религ. сознание конкретизирует идею присутствия священного и придает восприятию сакрального предметность. Типичным способом феноменологич. описания С.о. является использование тропов, прежде всего, метафор и метонимий: например, образ Бога в видении Иезекии-ля есть "как бы подобие человека" (Иез. 1.26); в "Бхагаватгите" в уста Бхагавана вложены слова: "Я — сиянье луны и солнца... /Я-в земле благой чистый запах, / Я-в пламени жгучая сила" (Бхг. 7.8-9). С.о. могут представлять как святость полноты бытия ("Брахман — это все", согласно упанишадам), так и сакрализованные культурой конкр. явления: первопричину существования (Пуруша "Ригведы"), судьбу (греч. мойры), природную стихию (слав. Перун — бог грозы), психич. акт (Морфей — олицетворение сна), обществ, норму (договор персонифицирован в древнеинд. культуре в образе Митры) и т.д. Иерархия С.о. подразумевает существование субстанциальных С.о., выступающих источником и основанием святости, и несубстанциальных С.о., к-рые лишь проявляют бытие священного (сакральные графич. изображения, аллегории и пр.). Несубстанциальные С. о. могут быть укоренены в религ. культурах как сакральные символы.     Субстанциальные С.о. в одних культурных традициях наделены отчетливыми личностными характеристиками (напр., образ Иисуса Христа), в других могут быть представлены как безличное начало (так в ранних упанишадах описан Брахман). Нек-рые С.о., особенно на начальных ступенях формирования, нераздельно сочетают в себе персонифицированные и неперсонифицированные черты (Агни "Ригведы" — личный бог и одновременно — Священный огонь). В тех традициях, где предпочтение отдается персонифицированным чертам С.о., религ. сознание склонно придавать этим образам или териоморфный облик (быка, волка и т.д.) или, как чаще случается, антропоморфный вид (Антропоморфизм). Персонифицированные С.о. наделяются индивидуальной судьбой, изложение к-рой развертывается как мифол. повествование, священная история.     Высшие субстанциальные С.о. возводятся религ. сознанием в статус божеств, образов. На божеств, образы переносится важнейшее свойство сакрального — инаковость по отношению к профанному, мирскому ("Кому же вы уподобите Меня и с кем сравните? говорит Святый" (Ис. 40.25)), к-рое согласовывается в вероучении с представлениями о соучастии божества в бытии мира (Теофания). Распространенными формами такого согласования являются образ бога-странника и мифологема боговоплощения.     В культурной истории человечества С.о. на протяжении длит. времени играли доминирующую роль при построении картины мира, в мифологии, этич. и эстетич. нормах, философии и искусстве. В европ. истории степень их воздействия начинает значительно сокращаться в Новое время. В 20 в. в России и на Западе развертывались мощные кампании по внедрению в культурное сознание, взамен традиц. С.о. христианства, образов полит, вождей, религ. харизматиков новых культов и прочих претендентов на духовную власть, чьи образы должны были составить основу новой социальной мифологии и совр. язычества.     Лит.: Лосев А.Ф. Философия. Мифология. Культура. М., 1991; Барт Р. Избр. работы: Семиотика. Поэтика. М., 1994; Леви-Стросс К. Первобытное мышление. М., 1994; Leeuw G. van der. L‘Homme primitifet la religion. Etude anthropologique. P., 1940; Pettazzoni R. The Supreme Being: Phenomenological Structure and Historical Development // The History of Religions: Essays in Methodology. Chi., 1959; Eliade М. Aspects du mythe. P., 1963.     А.П. Забияко
  • САМНЕР  —  САМНЕР (Sumner) Уильям Грэхем (1840-1910) -амер. социолог, представитель социал-дарвинизма в социологии, один из родоначальников социол. науки в США. В 1863 закончил Йельский ун-т по специальности "полит, экономия". Затем учился в Гёттингене, Женеве, Оксфорде, где изучал языки, историю и теологию. В 1866, по возвращении из Европы, принял сан священника, от к-рого в 1872 отказался, став проф. полит. и социальной науки в Йельском ун-те, где работал до конца жизни. До 90-х гг. занимался гл. обр. экон. науками, в своих ярких экон. очерках, пользовавшихся большой популярностью, отстаивал принципы индивидуализма и laissez-faire. Уже в ранних экон. работах С. проявились его социал-дарвинистские воззрения. Он считал, что об-во должно управляться естеств. законами и что попытки гос. регулирования естеств. социальных процессов иррациональны. К 90-м гг. осн. предметом интереса С. становится социология; у него возникает идея создания единой индуктивной науки об об-ве, обобщения этногр. и истор. фактов. Социол. воззрения С., сложившиеся под значит, влиянием работ Спенсера и чеш. социолога Ю. Липперта, развивались далее в русле этого замысла и нашли отражение в двух его осн. социол. трудах "Народные обычаи" (1906) и "Наука об об-ве" (в 4 т., 1927). Книга "Наука об об-ве", задуманная как учебник, не была завершена; ее закончил ученик и осн. популяризатор идей С. А. Келлер.     "Народные обычаи" — важнейшее произведение С., один из наиболее влият. трудов о социальных нормах в истории ранней амер. социол. мысли. Осн. теор. идеи этого труда выстраиваются вокруг таких проблем, как природа норм и обычаев, их происхождение, изменение обычаев, механизмы закрепления обычаев и их институционализации, связь обычаев с социальными группами. Проблема возникновения и закрепления обычаев решается С. с позиций социал-дарвинизма. Обычаи складываются на основе удовлетворения индивидами своих потребностей: опр. способы поведения, удовлетворяющие ту или иную потребность и в силу этого выгодные для индивида, закрепляются, становятся привычными. Первонач. механизмом возникновения обычаев является метод проб и ошибок (метод "грубого эксперимента и отбора"): одни способы поведения оказываются менее болезненными по сравнению с другими, более эффективно обеспечивают удовольствие и оберегают человека от страдания, а потому имеют больше шансов на сохранение. Групповая жизнь людей и их борьба за существование способствовали распространению функционально полезных способов поведения в социальной группе и превращению их в обычаи. Обычаи являются осн. социетальной силой. Они опосредствуют в об-ве удовлетворение всех чело-веч. потребностей и накладывают социальные ограничения на биологически детерминированное поведение каждого члена об-ва. Поскольку возникновение обычаев не осознается людьми, то их происхождение всегда "окутано тайной", а сами обычаи наделяются для людей "силой фактов". Осн. свойствами нар. обычаев С. считал их инертность, изменчивость, тенденцию к совершенствованию и согласованности.     Обычаи всегда непосредственно связаны с той или иной группой; каждая группа имеет свои обычаи. Развивая эту идею, С. ввел понятие "мы-группа", "они-группа" и "этноцентризм", получившие впоследствии широкое применение в социальных науках. Принадлежность к "мы-группе" всегда определяет этноцентрич. воззрения человека на мир. Формы проявления этноцентризма бывают различными: идея истор. миссии и "избранности" собств. народа, патриотизм, шовинизм.     Когда обычаи соединяются с теми или иными идеями и рац. обоснованиями их существования, они превращаются в нравы. Дальнейшей ступенью закрепления обычаев, служащей формированию опр. социальной структуры для поддержания опр. группы идей и обычаев, являются институты. Функцией институтов всегда является удовлетворение человеч. потребностей. Выделяя четыре "великих движущих мотива человеч. поведения" (голод, любовь, честолюбие и страх), С. разделил институты на четыре класса: институты социетального самосохранения, обеспечивающие удовлетворение потребностей в питании и самосохранении (промышленная организация, собственность, "регулятивная организация"); институты социетального самовоспроизводства, удовлетворяющие сексуальную потребность и служащие продолжению рода (брак и семья); институты самоутверждения, удовлетворяющие человеч. "тщеславие" и "честолюбие" (спорт, игры, танец, мода, украшения, престиж и т.п.); религ. институты, связанные со "страхом перед духами" (анимизм, шаманизм, фетишизм, табу, ритуал, жертвоприношение, магия и т.п.). В работе "Наука об об-ве" С. и Келлер привели обширный этногр. материал, иллюстрирующий развитые в труде "Нар. обычаи" идеи и классификации.     Развиваемый С. социол. подход был по существу антропологическим. Хотя труды С. пользовались в свое время большой популярностью, а "Нар. обычаи" вошли в золотой фонд социол. классики, его этнографически-ориентированный подход не получил сколь-нибудь широкого распространения. К числу осн. заслуг С. можно отнести большой вклад, внесенный им в институционализацию социол. науки в США. В частности, в 1875 он ввел в Йельском ун-те первый в истории амер. науки курс социологии.     Соч.: Protectionism: The -ism Which Teaches that Waste Makes Wealth. N.Y., 1885; Earth-hunger and other Essays. New Haven a.o., 1913; The Forgotten Man, and other essays. New Haven, 1918; The Science of Society (with A.G. Keller). V. 1-4. New Haven; L., 1927; War and other essays. New Haven; L., 1919; What Social Classes Owe to Each Other. New Haven; L., 1925; Essays of William Graham Sumner. V. 1-2. New Haven; L., 1934; Folkways, a Study of the Sociological Importance of Usages, Manners, Customs, Mores and Morals. Boston; N.Y. etc., 1940; The Challenge of Facts and other Essays. N.Y., 1971.     Лит.: Starr H.E. William Graham Sumner. N.Y., 1925; ParkR.E. The Sociological Methods of William Graham Sumner, and of William I. Thomas and Florian Znaniecki// Methods in Social Science: a Case Book. Chi., 1931; Sumner Today: Selected essays ofW.G. Sumner. New Haven, 1940; Curtis B. William Graham Sumner. New Haven,1940.     В. Г. Николаев
  • САМОБЫТНОСТЬ  —  САМОБЫТНОСТЬ — существенное и постоянное проявление тех компонентов культурного достояния данного об-ва, к-рые оказываются функционально необходимыми на новых этапах его существования, обеспечивая его самосохранение и идентичность при всех изменениях в нормативно ценностной и смысловой сферах. С. можно определить и как способность поддержания присущих данному об-ву принципов социокультурной регуляции в разл. ситуациях.     Проблематика С./идентичности восходит к концепциям культурного плюрализма, утверждавшимся в рамках как культурной антропологии, так и теории цивилизаций. Однако вопрос о соотношении универсалий и локальных культур был существенной антитезой философии культуры и теор. культурологии на протяжении 19-20 вв.     Концептуальное оформление этой проблематики происходило лишь в 70-х гг., в ходе преодоления парадигмы "модернизация-традиционность", обнаружившей свою явную неадекватность при объяснении культурных процессов, совершавшихся в незап. странах. Категория идентичности во многом вытеснила "традицию" как неадекватное понятие для описания существ, процессов в культуре. Этой проблематике уделялось огромное внимание на междунар. конференциях в 70-е гг., и авторитетом ЮНЕСКО было признано принципиальное значение принципа С. (идентичности) в культурном самоопределении об-ва и в междунар. отношениях. В документах ЮНЕСКО С. определяется как "жизненное ядро культуры, тот динамич. принцип, через к-рый об-во, опираясь на свое прошлое, черпая силу в своих внутр. возможностях и осваивая внешние достижения, отвечающие его потребностям, осуществляет процесс постоянного развития".     Т.о., в С. совмещается преемственность и способность к переменам. Рус. термин более полно передает оттенки этого понятия, чем его англ. или франц. коррелят — "идентичность". До недавнего времени употреблялся еще менее адекватный термин "личность". Термины "идентичность" и "личность" заимствованы из социальной психологии, где они успешно применялись для обозначения внутр. определенности и самосознания личности, а также этнич., религ., социальных, половых, возрастных и профессиональных слоев и групп. Эта определенность сохраняется во всех изменениях данных групп и в их ролевых отношениях. Перенос этого понятия на культурные феномены нац. уровня вызвал немало проблем, связанных с соотношением действительных культурных характеристик и их осознанием.     Понятие "С." тесно связано с полит, понятиями "независимость" и "суверенитет".     Недостаток приведенных определений понятия "С." в том, что в них очень тесно переплетаются объективные и субъективные аспекты и установить их соотношение представляется невозможным. Нередко в это понятие вкладывается либо самосознание об-ва или индивида, либо, напротив, дорефлективный смысл бытия, что с трудом поддается аналитич. определению, необходимому для социальной теории.     Лит.: Ерасов Б.С. Культура, религия и цивилизация на Востоке: (Очерки общей теории). М.. 1990; Abdel-Maiek A. Social Dialectics. V. 1: Civilization and Social Theory. L., 1981; Identity: Personal and Socio-Cultural: a Symposium. Uppsala, 1983.     Б. С. Ерасов
  • САМООРГАНИЗАЦИЯ В КУЛЬТУРЕ  —  САМООРГАНИЗАЦИЯ В КУЛЬТУРЕ — проявление внутр. способности и возможности культуры реализовать самоосуществляемые процессы своего регулирования. Отличит, черта этих процессов — спонтанность, самопроизвольность, отсутствие единого рац. начала. Анализ С. в к. основан на парадигме синергетики, развивающей идеи самоорганизации сложных систем. 06-щечеловеч. культура (панкультура), а также любые типы локальной, этнонац. или иной культуры, выступают как сверхсложные, бесконечномерные, хаотизированные на уровне элементов, но упорядоченные на разных уровнях организации социоприродные системы. Эти системы являются открытыми, интенсивно обмениваются веществом и энергией с окружающей природной средой, используя ее ресурсы. Происходит и обмен ресурсами и информацией с другими культурами. Внутр. механизмы формирования структур в культуре подчиняются фундаментальной игре двух противоположных начал: рассеивающего, "разбрызгивающего" фактора (кризис, спад активности в той или иной области культурной деятельности) и созидающего фактора, наращивающего неоднородность в окружающей среде (формирование культурных центров и культурных ареалов, расцвет культуры в тот или иной период и т.п.).     Функционирование социокультурных систем корректируется системой прямых и обратных связей, приобретающих положит, или отрицат. для развития этих систем характер. Отрицат. связи поддерживают сохранение сложившихся структур и отношений, положит. обеспечивают восприимчивость системы к новой информации, ее обмен энергией с внешней средой. Соотношение между положит, и отрицат. связями обеспечивает степень устойчивости и изменчивости данной культуры, ее рост, качественную трансформацию, способность развиваться в меняющихся условиях существования. Гармонич. равновесие во взаимодействии положит, и отрицат. связей формирует динамич. устойчивость культуры, т.е. оптимальное соотношение между целостностью, способностью сохранять себя как единое целое, и способностью постоянно обновлять себя. Мера подобной динамич. устойчивости для каждой культуры и даже для каждого истор. периода ее развития своя, несводимая к к.-л. внешнему шаблону. Динамич. устойчивость культуры — состояние относительное; на конкр. уровне культурных изменений можно видеть, что развитие систем и элементов культуры идет прерывно, дискретно, путем прохождения через кризисные ситуации, к-рые являются по существу неустойчивыми состояниями. Именно неустойчивость выступает важнейшим моментом в процессе развития культуры, дающим импульс процессам самоорганизации. Нарушение относительно устойчивого состояния является следствием накопления колич. и кач. изменений культурного целого. После исчерпания возможности адаптивного развития культурной системы и резервов постулат, модификации в системе прерывается линейное развитие и она, пройдя через критич. точку, вступает в состояние неустойчивости, кризиса. Разрешение накопленных противоречий порождает новое качество элементов культуры, их взаимосвязей и структуры и ведет к новому стабильному и одновременно более сложному уровню всей культурной организации. Новая стабильность культурной системы достигается большим числом типов взаимосвязей и взаимодействий ее элементов; вместе с тем нарушение любого типа этих связей ведет к потере устойчивости системы. Чем сложнее организация культурной системы, тем более вероятна потеря относительной ее устойчивости.     В целом смена состояний устойчивости и неустойчивости образует динамич. циклы в развитии любой культуры. Эти циклы определяются изменением траектории развития, его новым уровнем. При этом крайне трудно, а в подавляющих случаях невозможно заранее предсказать кач. состояние культурной системы после прохождения ею "порогового" значения (т.н. точки бифуркации): ее будущее состояние представлено рядом возможных вариантов, реализация к-рых оказывается зависимой от воздействия всей совокупности факторов,     определяющих состояние культурной системы в критич.точке.     Сложность культуры как самоорганизующейся системы состоит в ее двойственной природе: культура подчиняется общим закономерностям функционирования больших космич. и природных систем, и вместе с тем ее динамика складывается под воздействием и в рез-те рац. действий огромного числа людей, способных осуществлять оценки окружающего мира, производить отбор своих поступков и собств. решений, выбирать варианты развития групповых сооб-в. Все это ведет к значит. усложнению прямых и обратных связей культурных систем, взаимодействия в них традиций и инноваций. Все более широкое включение человеч. интеллекта в процессы самоорганизации ведет к повышению непредсказуемости развития культуры. Возможность новых вариантов развития как бы порождается в каждой точке культуры, а направление развития зависит от множества субъективных предпочтений и приоритетов. Это создает ситуацию, когда каждое состояние социокультурной системы выступает как бифуркационное. Неотрегулированное, спонтанное столкновение субъективно разумных линий поведения огромного числа людей могло бы привести к социальному хаосу. Однако в культуре вырабатываются такие механизмы, к-рые подчиняют эту индивидуальную спонтанность опр. правилам и тем самым упорядочивают ее: таковы система законов и правовых норм, государственно-адм. и иные управленч. регуляторы и др. Именно эти регуляторы концентрируют и представляют в культурной практике общерац. начало, с наибольшей очевидностью выражающее себя в праве, гос-ве, армии, системе образования и др. Все эти концентрированные проявления общерац. начала нельзя рассматривать как моменты, противостоящие процессам С. в к. Хотя деятельность этих институтов не всегда гармонично согласуется со спонтанно развивающимися самоорганизационными процессами, в целом проявляемое в них рац. начало выступает в качестве важного сост. элемента и дополнит, механизма процессов самоорганизации. Усиление рац. основы и расширение масштабов действия механизмов управления приводят к резкому усложнению и в конечном итоге ускорению спонтанных процессов С. в к.     Лит.: Моисеев Н.Н. Алгоритмы развития. М., 1987; Волновые процессы в обществ, развитии. Новосиб., 1992; Переходы и катастрофы. М., 1994; Князева Е.Н., Курдюмов С.П. Законы эволюции и самоорганизации сложных систем. М., 1994.     Г.А. Аванесова
  • САРТР  —  САРТР (Sartre) Жан-Поль (1905-1980) — франц. писатель, философ, критик, обществ, деятель. Окончил в 1929 Высшую нормальную школу в Париже, в 1933-34 изучал нем. философию, стажируясь при Франц. ин-те в Берлине. Преподаватель философии. Первые крупные публикации, составившие ему имя, роман "Тошнота" (1938) и сборник новелл "Стена" (1939). В годы войны выходят важнейшие филос. сочинения С. — трактаты "Воображаемое" (1940) и "Бытие и небытие" (или "Бытие и ничто", 1943). С. — участник Сопротивления, сразу после освобождения Франции выдвинулся как лидер экзистенциализма в литературе и философии, идеолог некоммунистич. "левой интеллигенции", тяготевшей к неортодоксальному, не-сталинистскому марксизму; ее печатным органом стал литературно-филос. и полит, журнал "Тан модерн" ("Новые времена"), созданный С. в 1945 совместно с Р. Ароном, Мерло-Понти, С. де Бовуар и др. Притяжение и отталкивание, которые испытывал С. по отношению к марксизму и коммунизму, отразились в его публицистич. и теор. работах послевоенного периода — "Материализм и революция" (1946), "Критика диалектич. разума" (1960) и др. После 1968 С. окончательно порвал с коммунизмом и выступал в поддержку ультралевых полит, движений. Худож. творчество С. 40-60-х гг. включает в себя драмы "Мухи" (1943), "За закрытой дверью" (1944), "Грязные руки" (1948), "Дьявол и Господь Бог" (1951) и др., незавершенный романный цикл "Дороги свободы" (или "Пути к свободе", 1945-49), наконец, автобиогр. кн. "Слова" (1964). В 1964 С. отказался от присужденной ему Нобелевской премии по лит-ре.     Философия С., генетически связанная с феноменологией Гуссерля и экзистенциализмом Хайдеггера, является образцом той совр. "метафизики", к-рая, по словам Мерло-Понти, представляет собой "истолкование человеч. жизни", а потому может реализоваться в формах и отвлеченной рефлексии, и худож. творчества или же психоанализа конкр. истор. личности (напр., писателя). Переворачивая классич. тезис Спинозы, С. заявляет, что для человеч. сознания "существование предшествует сущности", т.е. человек обретает свое бытие лишь в ходе своих взаимоотношений с предметами или другими лицами внешнего мира. Эти конкр. интенциональные отношения, принципиально несводимые к отношениям абстрактно-познавательным, составляют у С. гл. предмет феноменологич. анализа. В "Бытии и небытии" взаимодействие материальных вещей ("бытие-в-себе"), индивидуального сознания ("бытие-для-себя") и сознания интерсубъективного ("бытие-для-другого") описывается через понятие "небытия", входящего непременным фактором в любой акт сознания.     Сартровское "небытие" генетически восходит к гегелевскому творч. отрицанию, однако носит не логико-диалектич., а экзистенциальный характер: небытие не уравновешивает бытие в рамках конструкции "тезис-антитезис-синтез", а активно опровергает его, хотя, с другой стороны, само в него вовлечено и им питается. Небытие связывается здесь не с объективным Духом, а с человеч. субъектом, оно вступает в мир благодаря деятельности нашего сознания. Человеч. "бытие-для-себя" по сути своей небытийно, даже простейшие акты сознания так или иначе "ничтожат" мир бытийно полных, но зато косных, бессмысленных, замкнутых вещей "в-себе"; осмысляя мир, человек подрывает его бытийность. Конститутивным признаком самого "бытия-для-себя" является способность "быть не тем, что оно есть" — С. анализирует этот неизбежный заряд небытия в человеке как "самообман", к-рым затронуто даже самое искреннее, не желающее обманываться сознание, в той мере, в какой оно само вынуждено судить о своей искренности с некоей внешней позиции. Человек обладает исключит, привилегией создавать небытие, нереальные объекты: так, в образе (в том числе и художественном) даже реальные предметы теряют свою реальность, а в реальной жизни только человек способен к разрушению, ибо только он способен понимать вещи в качестве целостных объектов, к-рые могут быть разрушены, а не просто превращены в иное материальное состояние; благодаря человеку в мире появляются и небытийные по своей сути категории возможности и темпоральности — в частности, только у человека (или у вещей по отношению к человеку) бывает прошлое. Однако наше прошлое — это наше "бытие-в-себе", сгущенная, отчужденная часть нашего Я, над к-рой мы уже не властны и можем лишь снова и снова опровергать, "ничто-жить" ее в настоящем деятельностью небытия, до тех пор пока смерть окончательно не зафиксирует нас в состоянии завершенной вещи-в-себе. Рассматривая вслед за Хайдеггером три плана темпоральности (настоящее, прошлое и будущее) как "эк-стасисы" человеч. сознания, С. делает акцент не на будущем, как Хайдеггер, а на прошлом — не на времени проекта, а на времени ответственности за уже прожитую жизнь.     Овеществление человека, превращение "бытия-для-себя" в "бытие-в-себе" С. прослеживает и в интерсубъективных отношениях — во взаимодействии с Другим и с его взглядом. Взгляд Другого, превращающий меня в объект, отчуждает от меня и весь окружающий мир, заставляя его "утекать" к другому субъектному центру; отчуждение касается и моего тела — оно расщепляется на познанное, но внутренне пустое "тело с т.зр. внешнего мира" и внутренне полное, но неопределенное и непознанное "переживаемое" тело. В отношениях между людьми, моделью к-рых С. считает отношения половой любви, каждый из партнеров стремится завладеть свободой другого, превратить ее в вещь. Этот анализ интерсубъективности подводит С. к проблеме свободы, к-рая является центральной для его экзистенциалистской теории. Свобода есть непременное условие каждого человеч. поступка, человек в силу своей "небытийной" структуры не может не быть свободным: "Мы есть свобода, осуществляющая выбор, но мы не выбираем, быть ли нам свободными; на свободу мы обречены". С др. стороны, будучи объектом воздействия ряда овеществляющих факторов (таких, как место в пространстве, груз прошлого, веществ, и человеч. окружение, наконец, предстоящая смерть), человек оказывается в опр. экзистенциальной "ситуации", он вовлечен ("ангажирован") в жизнь окружающего мира, а его свобода связана с ответственностью. В качестве средства познания конкр. "ситуации" С. постулирует метод "экзистенциального психоанализа", к-рый рассматривает человека как целое и стремится по множеству внешних проявлений определить "изначальный выбор" индивида, к-рым запрограммировано все его мировосприятие и поведение.     Идея абсолютной свободы и ответственности человека, враждебная любым абстрактным теол. авторитетам, явилась продуктивной этич. парадигмой, к-рую С. осмыслял как новый гуманизм, придавая (особенно после войны) понятию ответственности социально-истор. измерение. "Я... ответствен за себя самого и за всех, и я создаю опр. образ человека, к-рый я выбираю. Выбирая себя, я выбираю человека вообще", — говорил он в лекции "Экзистенциализм — это гуманизм" (1946). Дальнейшее размышление об овеществляющих факторах человеч. бытия заставило С. соотнести их с марксистской теорией отчуждения личности. В работе "Проблемы метода" (1957), публиковавшейся в дальнейшем как своего рода предисловие к "Критике диалёктич. разума", он рассматривает свою экзистенциалистскую теорию как необходимое дополнение к марксизму, в той мере, в какой последний остается привержен "догматич. метафизике (диалектике природы)" и не выработал собств. теории индивидуального человеч. бытия в мире. Со стороны марксистской критики такая позиция расценивалась как недооценка объективных закономерностей самоорганизации материи (в том числе социальной), к-рую С. противопоставляет индивидуальному творчеству человека как хаотичную, бессмысленную и абсолютно отчужденную от субъекта стихию, подлежащую волевой организации усилиями свободных людей.     Метод экзистенциального психоанализа, обоснованный в "Бытии и небытии", широко применяется С. в его лит. критике, особенно в цикле критич. монографий о таких писателях, как Бодлер (1947), Малларме (1949, полностью опубл. посмертно), Ж. Жене (1952) и Флобер (1971-72, 3 тома, не окончено). В качестве толчка к "изначальному выбору", совершаемому личностью, С. обычно рассматривает то или иное биогр. происшествие, ставшее психол. травмой для индивида; дальнейшая жизнь и творчество писателя анализируются как работа по оправданию этого выбора, по эстетизации той жизненной позиции или позы, к-рая им обусловлена. Характерно, что речь идет, как правило, о позиции "Иного", когда человек осознает свою инаковость по отношению к об-ву, вместе с тем оставаясь интегрированным в об-во именно в качестве Иного, — отверженного, бунтаря, мизантропа; ситуация типичная для романтич. идеологии, с к-рой прямо или косвенно связаны все "герои" сартровских психоаналитич. книг. Лишь в своей собств. автобиографии "Слова" С. пытается воссоздать — впрочем, скорее уже худож. средствами — экзистенциальную биографию писателя-интеллектуала, пришедшего к революц. взглядам на необходимость изменения самих обществ, условий.     В обобщенном виде свои взгляды на лит. творчество С. изложил в книге "Что такое лит-ра?" (1947). По его мысли, всякий пользующийся языком, говорящий или     пишущий, вовлечен в уже наличную языковую действительность, вынужден ориентироваться по отношению к массе уже сказанного до него. Но если поэт умеет встать на внешнюю позицию по отношению к языку, абстрагироваться от его смысловой принудительности, то для прозаика это невозможно — он остается внутри языка и, борясь с ним, борется с породившим его об-вом. Прозаич. произведение, будучи актом свободного творчества, требует и от читателя свободной деятельности для своего прочтения, оно по своей родовой сути "ангажирует" читателя в пользу обществ, свободы: "Нельзя писать для рабов". Представляя обществу его собств. образ, писатель стимулирует в нем "несчастное сознание", сознание своих собств. антагонизмов. В зависимости от истор. форм этого об-ва лит-ра и сама принимает разл. истор. формы, потребные для освобождения человека от того или иного вида духовного порабощения. Т.о., история лит-ры должна писаться не в духе позитивистских представлений о прямой детерминированности фактов творчества условиями об-ва, но как история противоборства этих двух инстанций (в духе борьбы "бытия-для-себя" и "бытия-в-себе"). Исторически относит, и несовершенными формами такого противоборства могут быть, в частности, и романтич. тенденции к "уходу" от социальной реальности, к "искусству для искусства" и прочие способы конституировать писателя как изгоя. Интенсивность, бескомпромиссность противостояния лит-ры об-ву служит для С. критерием эстетич. и одновременно социально-истор. оценки произведений.     В собств. лит. творчестве С. легко прослеживаются многие ведущие темы его филос. рефлексии: абсурдная отчужденность веществ, "бытия-в-себе" ("Тошнота"), взгляд Другого и любовь как борьба за порабощение ("За закрытой дверью"), свобода как принятие ответственности за судьбу всего мира ("Мухи") и т.д. Судьбы сартровских героев иллюстрируют, часто в откровенно притчевых формах, процесс осознания человеком своей "ситуации" и его попыток распорядиться навязанным ему выбором. Вместе с тем необходимость эстетич. завершения худож. текста заставляет С.-писателя вводить особые символич. темы и конструкции, к-рые ставят предел свободе персонажей, замыкают их судьбу внешними рамками. В качестве таких элементов выступают в особенности мотивы магич. практик (в нек-рых новеллах из сборника "Стена"), сюрреалистич. мифологизация повседневного быта ("Тошнота"), традиц. ми-фол. сюжеты, в к-рых может подчеркиваться архетипич. основа ("Мухи"). В целом худож. творчество С. представляет собой оригинальное сочетание филос. и нередко полит, тенденциозности, реалистич. повествоват. техники (особенно явственно влияние Достоевского, Фолкнера, Дос Пассоса), романтич. вкуса к мифу, магии и притче, а в нек-рых случаях также и "поэтич." прорывов бытовой и языковой условности в духе авангардизма 20 в.     Соч.: Esquisse d‘une theorie des emotions. P., 1939; L‘etre et le neant: Essai d‘ontologie phenomenologique. P., 1966; Cahiers pourune moral. P., 1983; Пьесы. М., 1967; Бодлер // Бодлер Ш. Цветы зла. М., 1993; Проблемы метода. М., 1994.     Лит.: Андреев Л.Г. Жан-Поль Сартр. Свободное сознание и XX век. М., 1994; Cohen-Solal A. Sartre: 1905-1980. Р., 1989; Contat М., Rybalka М. Les ecrits de Sartre. P., 1970; Wilcocks R. Jean-Paul Sartre: A Bibliography of International Criticism. Edmonton, Alta, 1975; Lapointe F. Jean-Paul Sartre and His Critics: An International Bibliography: (1938-80). Bowling Green, Ohio, 1981; Rybalka М., Contat М. Sartre: bibliographic: 1980-1992. P., 1993.     C.H. Зенкин
  • СВЕРХОРГАНИЧЕСКОЕ  —  СВЕРХОРГАНИЧЕСКОЕ — одно из понятий, использовавшихся в истории социальной мысли для объяснения специфич. характера социокультурньгх феноменов, т.е. качества, отличающего их от природных явлений. Интерпретация феноменов об-ва и культуры как "сверхорганических" предполагает их несводимость к феноменам естеств. порядка (физич., химич., биол.) и требует объяснения социальных и культурных фактов через другие социальные и культурные факты. Таково одно из правил социол. метода, установленное Дюркгеймом. Наиболее разработанные версии концепции "С." были созданы Спенсером и Крёбером.     Термин "С." впервые ввел Спенсер, используя его в контексте теории эволюции. Он разделял эволюцию на органич. и сверхорганическую (соответственно все феномены делились на три класса: неорганич., органич. и сверхорганич.). Указанное разделение Спенсер считал условным и фактически использовал в роли аналитич. инструмента, подчеркивая, что органич. и сверхорганич. эволюция представляет собой частный случай единого эволюц. процесса, охватывающего собой все мироздание; сверхорганич. эволюция является логич. продолжением органической и так же, как она, подчиняется естеств. законам. Понятие "С." для Спенсера было по существу тождественно понятию "социальное"; он не считал социальные формы жизни свойственными исключительно человеку и включал в число сверхорганич. явлений коллективные формы жизни насекомых (пчел, ос, муравьев), птиц и стадных животных. Особенностью сверхорганич. феноменов человеч. жизни, отличающей человеч. об-ва от "социальных агрегатов" животных. Спенсер считал их относительно большую сложность, а также то, что у животных социальные формы характеризуются неизменностью, тогда как формы человеч. социальной жизни отличаются высокой изменчивостью во времени и пространстве. Концепция "С." Спенсера долгое время пользовалась признанием в англ. школе социальной антропологии.     В амер. культурной антропологии и социальной науке спенсеровская трактовка "С." не получила значит. распространения; гораздо большим влиянием пользовалась интерпретация этого термина, данная     Крёбером. В трактовке Крёбера "С." приравнивалось к "социокультурному" и означало атрибут, свойственный исключительно человеч. формам жизненной организации; сверхорганич. характер человеч. об-ва и культуры устанавливался, гл. обр., с целью показать независимость социокультурных феноменов от феноменов других, низших уровней (биол., психол.) и их несводимость к ним, что означало позицию культурного детерминизма. В отличие от Спенсера, Крёбер характеризовал область С. как эмерджентный уровень развития; зарождение социального описывалось им как "не просто одна из ступеней пути...      Лит.: Спенсер Г. Основания социологии. Т. 1-2. СПб., 1876-77; Он же. Социальная статика. СПб., 1872; Kroeber A.L. The Superorganic // American Anthropologist. 1917. V. 19; Lowie R.H. Cultural Anthropology: A Science // American Journal of Sociology. Chi., 1936. V. 42. N 3; White L. The Science of Culture. N.Y., 1949; Kaplan D. The Superorganic: Science or Metaphysics? // American Anthropologist. New Series. 1965. V. 67, N 4; Bidney D. Theoretical Anthropology. N.Y., 1967.     В. Г. Николаев
  • СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННОЕ  —  СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННОЕ — важнейшая мировоззренческая категория, обозначающая области бытия и состояния сущего, воспринимаемые сознанием как принципиально отличные от фактов обычной реальности и в пределах "посюстороннего" каузального понимания необъяснимые. В своих онтологических характеристиках С. — запредельное обыденной действительности; в гносеологических — непознанное; в феноменологических — необыкновенное; в психологических — опыт таинственного; в аксиологических — экзистенциально значимое. Область С. составляют те феномены, природа к-рых еще не вполне освоена человеком в силу особенностей культурного состояния, и те, что наделены культурой особым статусом "неотмирности". Многообразие явлений, исторически обозначавшихся как С., обусловило многозначность понятия.     В первобытном мышлении, согласно Л. Леви-Брюлю, "различение между природой и С. расплывается и как будто совершенно стирается". Выявление С. в качестве особой реальности требует осуществления ряда сложных мыслит, операций — "ступеней абстракций" (М Вебер). Итог такого абстрагирования — формирование в архаич. культурах общего представления о С. как необыкновенном качестве, к-рым обладают опр. предметы, силы и существа. Это представление, привлекая такие приемы мышления, как уподобление, персонификация, антропоморфизация и ряд других, выражает себя в конкр. образах "духов", "демонов", "богов" и выступает одним из источников первобытной мифологии. С развитием представлений о С. связано формирование архаич. картины мира, становление ритуальных моделей общения со С., разработка символич. языка описания С., выделение в обществ, структуре особого слоя людей, непосредственно сопричастных С. Знания о С. и приемы взаимоотношений с ним кладут начало древнейшим формам религии. Р. Маретт обоснованно полагал, что понятие С. дает минимальную дефиницию религии. В религии С. выступает в качестве онтологич. основания сакрального.     В европ. культуре употребление понятия С. восходит к религ. и филос. лексике поздней античности; широкое употребление этого понятия идет от Фомы Аквинского. Ср.-век. схоластика в терминах С., взятого в значении сверхприродного, супранатуралистического, описывала божественное. В новоевроп. сознании содержание представлений о С. не покрывается целиком религ. и тем более теол. значениями. В понятие С. вкладываются также такие значения, как фантастич., гротескное и т.д.     Общая эволюция культуры в результате нарастания рационалистич. ориентаций влечет за собой утрату многих представлений о С. На материалах архаич. мифологии и фольклора это убедительно показал Боас. В Европе резкое сужение в духовной культуре области С. стало следствием материально-техн. прогресса, социальных изменений и идеологии Реформации. Протестантская идеология, породив могучий рационалистич. импульс, привела зап.-европ. мировоззрение к "расколдованию" мира (М. Вебер). Однако мирочувствование романтизма и духовные искания 19-нач. 20 в. возвращают опыту С. его культурное значение, что нашло свое выражение и в религ. жизни, и в худож. творчестве.     Лит.: Вебер М. Избр. произв. М., 1990; Он же. Избранное: Образ общества. М., 1994; Леви-Брюль Л. Сверхъестественное в первобытном мышлении. М., 1994; Penzoldt P. The Supernatural in Fiction. L., 1952.     А.П. Забияко
  • СВОБОДНАЯ ФИГУРАТИВНОСТЬ  —  СВОБОДНАЯ ФИГУРАТИВНОСТЬ — худож. течение, развивающее идеи креативности — спонтанности худож. творчества, не требующего спец. подготовки;     феномен массовой культуры, синтезирующий тенденции рок- и панк-культуры, приемы создания комиксов, рекламы, моды. Отрицая не только преемственность в развитии искусства, но и историю искусства как таковую, адепты С.ф. считают себя наивными художниками, а свое творчество — языч. искусством инициации; инициация в их интерпретации — личностный опыт худож. освоения совр. городской культуры.     С.ф. возникла во Франции в нач. 80-х гг. (термин принадлежит художнику Бену), заявив о себе как о неодадаистском течении в живописи (см.: дада). При помощи техн. средств масс-медиа живопись театрализуется; источником вдохновения служат стереотипы детской и подростковой культуры с ее яркими красками, четкими контурами, логотипами, графитти. Карикатуры-бурлески Р. Комба, кичевый неосюрреализм X. ди Роза, нео-экспрессионистский (см.: экспрессионизм) бестиарий Р. Бланшара образуют фантазийное культурное пространство, ядром к-рого является новый примитивизм.     Лит.: Perdriolle И. Figuration libre. Une initiation a la culture mass media. P., 1985; Groupes, mouvements, tendances de 1‘art contemporain depuis 1945. P., 1989.     Н.Б. Маньковская
  • СЕА  —  СЕА (Zea) Леопольдо (р. 1912) — мекс. философ, виднейший представитель т.н. "философии лат.-амер. сущности". Научная мысль С. во многом связана с концепцией "перспективизма" Ортеги-и-Гассета, воспринятой через исп.-мекс. философа X. Гаоса. От своих учителей С. унаследовал принцип включения в филос. рефлексию конкретности обстоятельств и множественности реальностей.     Творч. деятельность С. и представляемого им направления совпала с кризисом авторитета европ. цивилизации на мировой арене и с пробуждением нац. самосознания народов т.н. "третьего мира", заявивших о себе богатым спектром националистич. идеологий. Региональная и практич. ориентированность обусловливает и специфику "философии лат.-амер. сущности", сосредоточенной на осмыслении традиц. для лат.-амер. мысли проблематике поиска и утверждения этнокультурной самоидентичности.     Задавшись в нач. 40-х гг. вопросом о том, существует ли подлинно лат.-амер. философия, С. попытался ответить на него с т.зр. специфики "истории идей" в Лат. Америке, рез-том чего стали работы "Позитивизм в Мексике" (1943), "К вопросу об амер. философии" (1945) и "Два этапа испано-амер. мысли" (1949), расширенный вариант под названием "Латиноамер. мысль" — 1965. Следующим этапом творчества С. стало рассмотрение поставленной проблемы в универсальном контексте ("Америка как сознание", 1953, и "Америка в истории", 1957), после чего С. приступает к разработке собственно лат.-амер. философии, варьируя свои идеи в кн. "Амер. философия как философия" (1969), "Сущность американского" (1971) и "Философия амер. истории" (1978). Последняя группа работ С. идеологически связана с т.н. "философией освобождения": "Зависимость и освобождение в лат.-амер. культуре" (1974), "Лат. Америка, третий мир" (1977), "Лат. Америка на перекрестке истории (1981), "Америка как самооткрытие" (1986) и "Окраинные миры цивилизации" (1988). В этой последней кн. инаковость лат.-амер. мира как окраинного по отношению к зап.-европ. цивилизации интерпретируется в типологич. сопоставлении с "окраинностью" бывших имперских миров — российского, иберийского и британского.     Мысль С. отличает мощный типологизирующий охват, позволяющий выстраивать весьма нетривиальные схемы глобальных цивилизац. процессов. Однако оперирование масштабными геополит. блоками сообщает размышлениям С. опр. схематизм, игнорирующий духовно-психол. параметры лат.-амер. "сущности". Характерный для С. моделеобразующий импульс, интеграционно-ассимилирующее мышление и стремление к конституированию собств. цивилизац. образа на основе диффузных познават. установок делают С. ярким выразителем лат.-амер. самоидентификационной традиции.     Соч.: America como conciencia. Мех., 1953; America en la historia. Мех.; В. Aires, 1957; La Filosofia americana como filosofia sin mas. Мех., 1969; Filosofia de la historia americana. Мех., 1978; Filosofia latinoamericana. Мех., 1987; Discurso desde la marginacion у la barbaric. Мех., 1990; Философия амер. истории. М., 1984.     Лит.: Кромбет Г. Г. Концепции "нац." философии Л.Сеа. //Из истории философии Лат. Америки XX в. М., 1988; Hinz K.J. Construccion de una historia autentica de America Latina en obra de Leopoldo Zea. Warsz., 1980; Assmann S.J. A filosofia de historia de Leopoldo Zea. Roma, 1983; Bonilla F.C. Leopoldo Zea as an educator for Latin Americans: self-fulfillment through the assimilation of the pas. N.Y., 1985; America Latina: Historia у Destino. Homenaje a Leopoldo Zea. TT. 1-3. Мех., 1992-1993.     Ю.Н. Гирин
  • СЕМИОТИКА  —  СЕМИОТИКА (семиология) (от греч. — знак) — наука о знаках и знаковых системах, знаковом (использующем знаки) поведении и знаковой — лингвистич. и нелингвистич. коммуникации.     Совр. С. получила исходные импульсы в трудах амер. философа Ч. Пирса (1839-1914) и швейц. филолога и антрополога де Соссюра (1857-1913), исследовавших природу знака, языка, в рез-те чего возникла идея единой дисциплины, изучающей все знаковые системы. (Соссюр назвал ее "семиология"; термин этот длит. время существовал во франкоязычных странах как параллельный С., однако с 70-х гг. А. Греймас, Р. Барт предложили разграничение этих терминов.) Как самостоят. наука совр. С. возникла в 50-х гг. на пересечении структурной лингвистики, кибернетики и теории информации. С. стимулировала антропол. изучение коммуникации, символизма, развитие структурной и когнитивной антропологии.     Изучая любые способы общения (передачи информации) с помощью символов, С. рассматривает: общение между животными (зоосемиотика), общение между людьми и отношения в системе "человек — машина". Объекты, к-рые могут рассматриваться в качестве языков, являются предметом С. Среди языков различаются: 1) естеств. языки, т.е. исторически сложившиеся языки нац. коллективов; 2) искусств, языки — языки команд и программ в системе "человек — машина"; 3) метаязыки — языки, используемые для описания естеств. и искусств, языков; к ним относятся искусственно создаваемые языки науки; 4) вторичные языки (или т.н. вторичные моделирующие системы) — разнообразные языки культуры, возникающие на основе первичных естеств. языков (символич. системы мифа, ритуала, социоэтич. запретов и предписаний, языки разл. искусств и пр.).     В основе семиотич. механизма, намеченного Соссюром и получившего разработку в трудах Моск. и Праж. лингвистич. кружков, лежит: 1) разграничение синхронного состояния структуры языка, подразумевающее соотнесенность всех элементов в их функциональном единстве (как частей целостного работающего механизма), и диахронии — изменений структуры во времени; 2) разграничение языка как иерархич. системы вневременных норм и правил речи — материализации этих правил в знаковой реальности отд. текстов, находящихся в определ. пространстве и времени; 3) разграничение в языке оси парадигматики (набор исходных параллельных, но разл. по значению форм, из к-рых в процессе создания текста осуществляется выбор) и синтагматики (соединения разнородных элементов на оси высказывания). Связь между парадигматикой и метафорой (поэзией), с одной стороны, и синтагматикой и метонимией (прозой) — с др., указанная Якобсоном, позволила определить романтизм как искусство, ориентированное на поэтич. строй семиотич. структур, и реализм с доминацией повествовательности, что сделало очевидным типологич. значение этого противопоставления.     Разработка теории знака также привела к выделению исходных противопоставлений. Из них важнейшими оказались: 1) разграничение условных знаков с немотивированным отношением плана содержания и плана выражения (напр., слово в естеств. языке) и изобразит. (иконич.) знаков с установленной системой связей между этими планами; 2) разграничение: а) семантики — отношения знака к миру внезнаковой реальности, б) синтагматики — отношения знака к другому знаку и в) прагматики — отношения знака к использующему его коллективу.     Применение разработанного аппарата к описанию принадлежащих искусству текстов создавало надежду ухода от традиц. для гуманитарных наук субъективно-вкусовых методов анализа, что дало основание в ходе полемики нач. 60-х гг. как сторонникам, так и противникам семиотич. методов называть их "точными" и связывать с противопоставлением "точных наук" "гуманитарным". Сторонников структурно-семиотич. методов упрекали в формализме и дегуманизации гуманитарных наук; сами же они настаивали на невозможности рассматривать гуманитарные науки как сферу, выключенную из общего развития науч. мысли вт. пол. 20 в.     Наиболее распространенным видом семиотич. исследования 60-х гг. было приложение лингвистич. моделей к все новым семиотич. объектам. Внимание исследователей акцентировалось на худож. специфике разл. видов искусства. Целью таких штудий было очерчивание границ применения семиотич. методов, выявление инвариантных структур как самостоят, языков: узаконение таких понятий, как "язык балета", "язык цирка", "язык немого кинематографа", "язык драмы", а также языков отд. жанров.     Внимание исследователей все более привлекают соотношения тех или иных текстов с широкими культурными контекстами. Структурно-семиотич. методы (см. также Структурализм) открыли новые возможности перед реконструкцией текстов и ритуалов такой степени древности, к-рая для предшествующих науч. методов была совершенно недоступна. Проблемы реконструкции, дешифровки, широко трактуемой теории перевода все больше выдвигаются в центр семиотич. культуры (Культура семиотическая) — интенсивно развивающейся отрасли С.     Достижением семиотич. культуры было выявление ее принципиального полиглотизма. Предметом рассмотрения стал вопрос о причинах многоканальности и гетерогенности как обязат. условии функционирования культуры. Признание осн. закона С. — ни одна культура не может существовать при наличии лишь одного семиотич. канала — поставило вопрос о культурном многоголосии и характере взаимовлияния принципиально разл. семиотич. систем. Интерес к столкновению словесного и изобразит, (иконич.) семиозиса вызвал к жизни работы — в рамках культурологич. С., — посв. иллюстрациям, изобразит, поэзии барокко, конкретной поэзии, воздействию словесной игры на детский рисунок, обусловил бурный рост неориторики. В к. 70-х гг. открытия в области функциональной асимметрии больших полушарий головного мозга человека дали новый импульс семиотич. исследованиям, т.к. обнаружили ряд глубоких аналогий между индивидуальным сознанием человека и структурой человеч. культуры.     Семиотич. исследования культуры ведутся едва ли не во всех странах, имеющих давнюю традицию гуманитарных исследований. Однако различия в нац., науч. и культурных традициях привели к тому, что в пределах семиотич. исследований "вторичных систем" существуют отчетливо выраженные направления     и школы. В области С. занимает одно из ведущих мест отечеств, наука. Опираясь на труды Веселовского и Потебни, концепции Моск. и Праж. лингвистич. кружков, ОПОЯЗа, Бахтина, Выготского, В.Я. Проппа, Жирмунского, М.А. Гуковского, С.М. Эйзенштейна, О.М. Фрейденберг, Д. С. Лихачева, П.Г. Богатырева, Якобсона и др. исследователей 1920-50-х гг., ученые тартуско-московской школы проводят исследования в области поэтики, стиховедения, семиотич. культуры (на материале рус., вост., антич., зап.-европ. культур и лит-р). В исследованиях все большее место занимают проблемы информатики, "словесного общения" с машиной, диалоговых структур, искусств, интеллекта. Работы в области функциональной асимметрии больших полушарии головного мозга, с одной стороны, и изучение семиотич. культуры, с др., открывают перспективы построения изоморфной модели интеллектуального устройства.     Среди семиотич. школ выделяются польская, опирающаяся на традиции польской логич. школы (А. Тарский, К. Айдукевич) и представленная трудами Т. Котарбиньского, М.Р. Майеновой, С. Жулкевского и др., и чешская, связанная с традицией Праж. лингвистич. кружка и Я. Мукаржовского. Во Франции, наряду с получившими мировое признание трудами Леви-Стросса и Э. Бенвениста, под влиянием методологии Л. Ельмслева и "неососсюрианства", а также под непосредств. воздействием трудов рус. формалистов сложились направления Р. Барта и А. Греймаса. В амер. С. традиции Ч. Пирса и Ч. Морриса развивались под плодотворным воздействием трудов Якобсона; они испытывают влияние быстро развивающихся новых направлений в лингвистике. Активно развиваются семиотич. исследования в Италии (Эко и др.), Германии, Японии.     Лит.: Труды по знаковым системам. В. 1-25. Тарту, 1964-92; Контекст. Лит.-теор. исследования. [Ежегод. вып.]. 1972-79. М., 1973-80; Иванов В.В., Топоров В.Н. Слав. языковые моделирующие семиотич. системы. М., 1965; Они же. Исследования в области слав. древностей. М., 1974; Лотман Ю.М. Структура худож. текста. М., 1970; Он же. Статьи по типологии культуры. [Вып.. 1-2]. Тарту, 1970-73; Степанов Ю.С. Семиотика. М., 1971; Он же. В трехмерном пространстве языка. Семиотич. проблемы лингвистики, философии, искусства. М., 1985; Успенский Б.А. Избр. труды. Т. I: Семиотика истории. Семиотика культуры. М., 1996; Он же. Поэтика композиции. М., 1970; Morris Ch.W. Foundations of the Theory of Signs. Chi., 1938; Pierce Ch.S. Collected Papers. V. 1-8. Camb. (Mass.), 1931-58; Cassirer E. Philosophie der symbolischen Formen. Bd. 1-3, Darmstadt, 1964; Levi-Strauss Cl. L‘aiTthropologie structurale. P., 1958; Idem. Mythologiques, V. 1-4. P., 1964-71; Idem. Anthropologie structurale deux. P., [1973]; Greimas A., Courtes J. Semiotique: Dictionnaire raisonne de la theorie du langage. P., 1979.     Ю.М. Лотман     * * *     В то время как тартуско-московская школа семиотики, возглавлявшаяся Лотманом, в своих трудах культивировала один опр. дискурс — дискурс строго научного, позитивистского знания, зап.-европ. (прежде всего франц.) традиция семиотич. исследований отличается интердискурсивностью, т.е. открытым взаимодействием с философией, психоанализом, лит. творчеством, а также полит, ангажированностью, к-рая связывает ее историю с судьбой движения "новых левых" 60-х гг. Политизацией отмечены уже первые теор. работы Р. Барта 50-х гг., к-рый, развивая идеи Ельмслёва, занимается изучением вторичных, коннотативных значений, надстраивающихся об-вом над знаками естест. языка и др. семиотич. кодов; поскольку значения эти носят идеолог. властный характер, то их анализ смыкается с их разоблачением. Идеолог, критика, демистификация якобы "невинных" и "естественных" текстов, в частности повествоват., подразумевались в практике основанных Бартом направлений в структуральной С. — нарратологии и неориторики (К. Бремон, Ж. Женетт, Тодоров, бельг. группа "ц.").     Франц. С. (семиология) 60-х гг. выработала и новое общее представление о знаковых процессах, приведшее к частичной ревизии теории Соссюра. Так, Э. Бенвенист сформулировал разграничение двух способов означивания — семиотич. (одиночные знаки соссюровского "языка", к-рые отсылают непосредственно к понятиям и должны быть опознаны) и семантич. (целостные высказывания "речи" — смысл их не складывается из отд. единиц формы и содержания и должен быть понят). Семантич. режим, где код не служит условным передатчиком заранее готовой информации, а сам ее производит, специфичен для естеств. языка с его сложными коннотативными значениями; в этом смысле и Р. Барт предложил, переворачивая формулу Соссюра, считать С. частью лингвистики, поскольку все означаемые других семиотич. кодов в конечном счете вырабатываются через посредство естеств. языка.     В 60-70-е гг. складывается постструктуралистская С. (поздний Р. Барт и Кристева во Франции, Эко в Италии), взаимодействовавшая с леворадикал. течениями в лит-ре и политике. Для нее характерны, в частности, проективные концепции "открытого", интегрального семиозиса, избавленного от отчуждающей власти социально фиксированных смыслов. Выражением такой утопически свободной семиотич. деятельности явилось новое понятие "Текста", лишенного иерархич. структуры "означающее/ означаемое" и обладающего внутр. множественностью и безличностью. Обобщая подобные концепции с опорой на Бахтина и его концепцию диалога, Кристева выдвинула понятие "интертекстуальности", т.е. в принципе неограниченного континуума знаковой деятельности, где разные высказывания, коды, тексты сообщаются между собой даже в отсутствие прямых исторически фиксируемых контактов.     Постструктурализм актуализировал также филос. и     психоаналитич. аспекты семиотич. прагматики, поставив вопрос об антропол. структурах смысла, о его связи со становлением человеч. субъекта и об-ва. Р. Барт в 70-х гг. выступил с концепцией "удовольствия от текста" как семиотич. процесса, высвобождающего подавленные эротич. импульсы читателя. Деррида противопоставил друг другу два типа коммуникации — "речь" и "письмо" (не обязательно реализуемые в физич. форме устных и письм. текстов), — последнее характеризуется принцип, "отсрочен ностью" смысла. Бодрийяр сделал попытку создания "полит, экономии знака" в совр. об-ве потребления, к-рое отказывается от символич. глубины традиц. знаков в пользу знаков пустых, отсылающих не к сущностям, а к симулакрам. Делёз, опираясь на античные (стоич.) теории знака, а также на феноменологию Гуссерля, Сартра и Мерло-Понти, предложил рассматривать возникновение смысла не как глубинную сущность знаковой деятельности, но как "поверхностный эффект", а позднее предпринял филос. анализ т.н. "диаграмм" — знаков-следов телесного взаимодействия, соотносимых с по-новому интерпретированными знаками-индексами по классификации Пирса.     Лит.: Э. Бенвенист. Общая лингвистика. М., 1974; Общая риторика. М., 1986; Merleau-Ponty M. Signes. P., I960; Baudrillard J. Pour une critique de 1‘economie politique du signe. P., 1976; Derrida J. De la grammatologie. P., 1967; DeleuzeJ. Logique du sens. P., 1969; Kristeva J. Srieuo-ciKTi Recherches pour une semanalyse. P., 1969.     C.H. Зенкин
  • СЕМИОТИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА  —  СЕМИОТИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА — понятие, сформировавшееся в процессе активизации исследоват. внимания к символич. организации культуры, характеризующее культуру с т. зр. ее знаковости, специфич. характеристик процессов означения и понимания (интерпретации) культурно значимой информации, закрепленной в культурных текстах, а также существования, применения и изменения знаковых систем (языков культуры); в предельно широком смысле С.к. трактуется как "семиосфера" (Лотман) — сфера знаковой деятельности вообще. Междисциплинарный характер понятия С.к., затрагивающего проблематику как семиотики, так и культурологии, отражает, с одной стороны, тенденцию к расширению исследоват. поля семиотики за счет включения специфич. знаковых систем (прежде всего невербальных), используемых в культуре, а с др. — усиление внимания культурологии к семиотич. аспектам культурной деятельности, процессам функционирования знаковых систем в культуре, активизацию применения семиотич. методов к изучению культуры. Особенно сильно последняя тенденция проявилась во франц. структурализме, рассматривавшем культуру как совокупность знаковых систем и текстов, и, под влиянием структурализма, в позднейшей амер. культурной антропологии, акцентировавшей внимание на вербальных и невербальных аспектах знаковой коммуникации в совр. об-вах. Значит, вклад в формирование понятия С.к. был внесен представителями тартуско-московской школы, разрабатывавшими историко-типол. проблемы С.к., а также проблемы типологии С.к. на материале истории рос. культуры.     Не являясь специфич. формой кумуляции или трансляции культурного опыта (поскольку любая кумуляционная или трансляционная процедура предполагает использование знаков), С.к., тем не менее, представляет собой важную эвристич. характеристику как пан-культуры, так и субкультуры, выделенную по любым критериям (этнич., социальной, проф., историко-типологич. и т.д.). С.к. включает в себя весь комплекс знаковых систем (вербальных, жестовых, иконических, образных, формализованных) и культурных текстов, произведенных с их помощью в рамках данной культуры, а также специфич. процессы, реализуемые индивидами и коллективами в процессе знаковой деятельности (генерация и интерпретация культурных текстов, трансляция культурно значимой информации, семиотич. аспекты обыденной коммуникации, социализации и аккультурации), и институциональные формы, регламентирующие осуществление этих процессов. Характеристика С.к. подразумевает рассмотрение языков культуры в соответствии с принципами и нормами, принятыми в семиотике: т.е. комплексный анализ их синтактики (отношений между элементами языка и правил их образования и сочетания), семантики (отношений между знаками и значениями и правил означения и понимания) и прагматики (отношений между языком и пользователем и правил употребления языка). Изучение С.к., осуществляемое как синхронически, так и диахронически, позволяет выявить фундаментальные антропол. характеристики, обеспечивающие кумуляцию и трансляцию культурного опыта, способствует решению проблем соотношения универсального и специфичного, униформного и многообразного в культуре, значительно увеличивает эвристический потенциал применения структурно-функционального и системного анализа в культурологии, а также делает возможным кросскультурный компаративный анализ С.к.     Лит.: Проблема знака и значения. Сб. М., 1969; Труды по знаковым системам. В. 1-25. Тарту, 1964-92; Ю.М. Лотман и тартуско-московская семиотическая школа. М., 1994; Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 1. Семиотика истории. Семиотика культуры. М., 1996; Rey-Debove J. Semiotique. P., 1979; Jameson F. The Political Unconscious: Narrative as a Socialy Symbolic Act. L, 1981; Postmodernism. An Intern. Anthology. Seoul, 1991.     А. Г. Шейкин
  • СЕПИР  —  СЕПИР (Сэпир) (Sapir) Эдвард (1884-1939) — амер. лингвист и антрополог. Родился в Германии. Окончил в 1904 Колумбийский ун-т, в дальнейшем занимался научной деятельностью. В 1927-31 — проф. Чикагского, с 1931 — Йельского ун-тов. Член Амер. академии искусств и наук (1930), президент Амер. лингвистич. (1933) и Антропол.(1938) об-в.     На формирование С. как ученого значит, влияние оказали традиции амер. культурной антропологии 19 — нач. 20 в., занимавшейся описат. исследованиями традиц. об-в Амер. континента на базе сравнительно-истор. и топологич. методов. Значит, часть работ С. посвящена анализу индейских культур (в основном юж. и зап. индейцев племенной группы сиу). Однако к этногр. материалу С. подходил как лингвист, его интересовали проблемы формирования и функционирования индейских языков и диалектов, их роль и влияние на общий характер индейской культуры. Как лингвист С. был приверженцем формирующейся в тот период структурной лингвистики, одним из основоположников к-рой он стал. Пафосом этого направления было стремление перейти в анализе языка от историко-описат. построений к использованию методов точных наук, дать систематич. описание языка, подобное математическому. Особое значение для С. имели семиологич. теории де Соссюра. Предложенная Соссюром теория языка основывалась на представлении о знаке как соединении идеального понятия и конкр. акустич. образа (фонемы), на восприятии языка как знаковой системы, обладающей строгой внутр. структурой, универсальной для любого языка, к-рую и надлежало изучать в рамках семиологии (общей теории знаковых систем, в к-рую лингвистика входила функционально-прагматич. частью). Именно теории Соссюра, а также ранней европ. структурной лингвистики (Пражского лингвистич. кружка) определили системный подход С. к анализу индейских языков и диалектов, а также его повышенное внимание к акустич. аспектам языка (фонологии). В лингвистико-антропол. работах С. путем синхронного текстологич. анализа выявлялись устойчивые акустич. единицы языка, оппозиционные пары фонем, и инвариантные правила преобразования внутри и между фонемными парами. Такой анализ языка позволил С. не только выявить ряд важных фонетич. и грамматич. особенностей строения индейских языков, но и выдвинуть гипотезу определяющей роли языка в формировании осн. культурных порядков (форм организации хозяйственной деятельности, социальной стратификации, религии, культурной традиции как механизма трансляции ценностных универсалий).     Результаты применения структурных методов к анализу индейских языков позволили С. обратиться к общей теории языка. Основная из теор. работ С. "Язык" ("Language", 1921, рус. пер. 1934) содержит основы структурного подхода к языку. С. предложил модель языка как строго организованной системы, содержащей структуры разного уровня (фонетические, грамматические, синтаксические), к-рые регламентируют практическое его применение путем строгих комбинаторных правил. Задача лингвистики при изучении языка — его формальное синхронное описание и моделирование (сравнимое с математич. моделированием процессов). Универсалистский подход к языку опирался не только на сходство структурных характеристик языков, но и на понимание социокультурной природы и функций языка, также в основе своей универсальных, т.о. отрицалась всякая возможность расового и любого иного оценочно-детерминированного деления языков (напр., принятого в младограмматизме возведения в эталон лат. грамматики). С. предложил свою оригинальную систему классификации языков, опирающуюся на их фонологич.особенности.     Исследование социального функционирования языка, понимание исключит, важности языка в социализации человека привели С. к построению гипотезы о решающей роли языка в формировании индивидуальных представлений об окружающем мире, лингвистич. детерминированности понимания явлений реальности. Существующие в языке наименования предметов, явлений, событий — суть "звуковые паттерны", стереотипные формы восприятия, к-рые, сохраняя устойчивость в культуре, оказывают решающее воздействие на сам процесс формирования чело-веч. представлений об этих явлениях и событиях и их оценку. Эта теория, развитая последователем С. Бенджамином Ли Уорфом (1897-1941), получила название гипотезы лингвистической относительности или "гипотезы Сепира — Уорфа" и легла в основу т.н. этнолингвистики — этнически ориентированного синхронного анализа языка, выявляющего его роль в культурном формообразовании.     Исследоват. и преподават. деятельность С. способствовала развитию амер. структурной лингвистики (в частности, теории дистрибутивного анализа и школ дескриптивной лингвистики в США), оказала значит. влияние на характер культурно-антропол. исследований (благодаря С. компонентный анализ языка стал одним из важнейших элементов исследования культурной общности любого уровня). Не менее важную роль сыграл С. для развития теории коммуникации в социологии и совр. представлений о роли языка в процессах социализации и аккультурации.     Соч.: The Takelma Language of Southwestern Oregon. Wash., 1912; Language. N.Y., 1921; Sound Patterns in Language // Language, 1925, V. 2. № 1 (в рус. пер.: Язык. Введение в изучение речи. М., 1934); Language, an Introduction to the Study of Speech. N.Y., 1921; Избр. труды по языкознанию и культурологии. М., 1993.     Лит.: Гухман М.М. Э. Сепир и "этногр. лингвистика" //Вопр. языкознания. 1954. № 1; Звегинцев В.А. Теорети-ко-лингвистич. предпосылки гипотезы Сепира-Уорфа// Новое в лингвистике. В. 1. М., I960; Апресян Ю.Д. Идеи и методы совр. структурной лингвистики: (Краткий очерк). М., 1966; Harris L.S. Structural Linguistics. Chi., 1960; [Swadesh М.] Edward Sapir// Language. 1939. V. 15. № 2.     См. также Этнолингвистика.     А. Г. Шейкин
  • СЕРР  —  СЕРР (Serres) Мишель (р. 1930) — франц. философ, культуролог, эстетик, историк науки и религии. Наметил новые подходы к традиц. проблемам культуры, эстетики и философии науки, а также нашел точки пересечения постмодернистской эстетики и постнеклассич. знания. С. настаивает на введении и укреплении субъективности в новейших направлениях совр. науки при помощи философско-эстетич. методов. Осн. мысль С. такова: существует узкий переход между точными науками и науками о человеке, подобный лабиринту. Преодолеть его можно лишь на путях коммуникации между двумя ветвями совр. культуры (метод "беспорядочного энциклопедизма"). С. исходит из неразделимости искусства, науки, мифологии, единства пространства-времени культуры, где Лукреций, Золя, Мишле, Тёрнер — наши современники. Хаос, изобретения и случайности поэтич. мира Лукреция — прообраз множественности, сложности, поливалентности постнеклассич. знания, проза Золя — предвосхищение физиологич. открытий, пьесы Мольера — социол. изучения об-ва. С. считает эстетич. знание более комплексным, полным и гибким по сравнению с естественнонаучным. Философия, лит-ра, миф, сказка способны увидеть горизонты, сегодня еще не доступные физике и математике, и тем самым стимулируют научный прогресс. При этом эстетика, не стремясь занять все пространство культуры, дает ее стереоскопич. видение.     Научное творчество С. концентрируется вокруг трех определенных им в качестве осн. способов познания — филос., научного и художественно-мифол. В его работе "Система Лейбница и математич. модели" (1968) исследуется классич. парадигма знания — ясное, упорядоченное видение мира, когда основой метафизики является математика. Лейбницевский идеал порядка и закона как гаранта стабильности интерпретируется в духе концепции "знания-власти", видящей в классич. рациональности предтечу тоталитарной власти над природой и об-вом, сближающей ее с военным искусством. Определяя систему Лейбница как закрытую, С. считает ее символом эпистемологич. смерти.     Критике эпистемологич. догматизма, обоснованию роли эстетики и искусства как одного из источников научных знаний посвящена книга "Юность: о Жюле Верне" (1974). Исследуя связи между природой и наукой, путешествиями и знаниями, С. приходит к выводу, что искусство и наука — формы эпистемологич. путешествий, создающих новые связи между человеком и миром.     Синтезом лит-ры, науки, мифологии С. считает творчество Золя. В книге "Огни и сигналы в тумане: Золя" (1975) создатель эстетики натурализма предстает как мыслитель, увидевший сквозь ветви генеалогич. древа будущее рождение генетики.     Одной из ключевых фигур в истории культуры, чье творчество содержало ростки будущего постмодернистского ее этапа, С. считает Лукреция. В книге "Рождение физики в тексте Лукреция. Потоки и водовороты" (1977) античный мыслитель предстает творцом согласия человека и природы. Отказ от идеи господства человека над природой основан на концепции целостности мира и открытости, множественности, текучести знания, эпистемологич. жизни.     Темой, объединяющей исследования С., является проблема коммуникации. Теорию информации он считает тем перекрестком, на к-ром встречаются гуманитарная и научная культуры. Наука в целом — послание, выраженное в кодах: языковом, генетич., матем., физич., хим. и т.д. При этом и совр. наука, и искусство содержат все аспекты коммуникации — информацию, шум, избыточность. Попыткой приведения своих теор. взглядов в систему стала программа С. "Начала", сопоставимая по структуре с психоанализом четырех стихии в "Поэтике пространства" Башляра. Каждому из мировых начал здесь соответствуют условия развития, исследующая их наука, а также посвященные им труды самого автора. Свое дальнейшее развитие концепция "Начал" нашла в пятитомнике "Гермес" (1968-82). В центре этого труда — проблемы коммуникации в философии, эстетике, науке и технике. В нем прослежены переходы от античного синкретизма к классич. рациональности, а также специфика постнеклассич. науки и постмодернистской эстетики.     Трактовка С. философии, культуры и искусства как термодинамич. систем, машин, живых организмов, стремящихся к хаосу, распадающихся на отд. знаки, стала одной из аксиом эстетики постмодернизма. Ее открытость, описательность, безоценочность связаны с видением искусства как живой мультитемпоральной машины, перерабатывающей шум и информацию в худож. язык. Вместе с тем искусство, как и наука, — своего рода дамбы знания на пути энтропийного потока бытия, способные остановить саморазрушительный дрейф совр. культуры.     Соч.: Le Systeme de Leibniz et ses modeles mathema-tiques. P., 1969; 1984; Zola: Feux et signaux de brume. P., 1976; La Naissance de la physique dans le texte de Lucrece: Fleuves et turbulences. P., 1977; Le Parasite. P., 1980; Hermes. V. 1: La Communication. P., 1968; 1984. V. 2: L‘interference. P., 1972; V. 3: La traduction. P., 1974; V. 4: La Distribution. P., 1977; V. 5: Le passage de Nord-Ouest. P., 1980; Le contrat naturel. P., 1990; Jouvences sur Jules Verne. P., 1991.     Н.Б. Маньковская
  • СИМВОЛ  —  СИМВОЛ (от греч. — знак, примета) — 1) в искусственных формализованных языках — понятие, тождественное знаку; 2) в эстетике и философии искусства — универсальная категория, отражающая специфику образного освоения жизни искусством — содержат, элемент худож. произведения, рассматриваемый в своем знаковом выражении; 3) в социокультурных науках — материальный или идеациональный культурный объект, выступающий в коммуникативном или трансляционном процессе как знак, значение к-рого является конвенциональным аналогом значения иного объекта.     Сложный, дихотомичный характер понятия С. в культуре раскрывается в его отношении к знаку. Принципиальное отличие С. от знака заключается в том, что смысл С. не подразумевает прямого указания на денотат (означаемый объект). Знак становится символом тогда, когда его употребление предполагает общезначимую реакцию не на сам символизируемый объект (экстенсиональное или интенсиональное значение этого знака), а на отвлеченное значение (или чаще целый спектр значений), конвенционально в той или иной степени связываемых с этим объектом.     Но при этом предметная, знаковая форма С. может иметь и даже стремиться к сохранению внешнего подобия с символизируемым объектом (вплоть до максимальной приближенности), или быть намеренно стилизованной под него, или иметь в качестве денотата специфическую черту, свойство, примету этого объекта. Т. о., применительно к С. можно говорить об опр. стремлении и приближении к тождеству означаемого и означающего, но это есть объектное (знаковое) тождество, за к-рым стоит смысловая отвлеченность. Само это приближение (особенно заметное в искусстве) может говорить о смысловой отвлеченности, свидетельствовать о стремлении сохранить, удержать указание на объект хотя бы на формальном уровне, или же, наоборот, осознанно разделить формальное сходство и содержат. отвлеченность, глубину, к-рую следует за этим сходством увидеть.     Причина этих сложных, кажущихся пародоксальными, отношений — в характере семантич. деятельности в самой культуре. Многообразие генерируемых культурой смыслов никогда не бывает адекватным конечному числу существующих общепринятых знаковых форм. Это несоответствие, с одной стороны, приводит к искажению, метафоризации смысла при означении, а с др. стороны, — к возрастающей по мере существования в гфостранственно-временном измерении многозначности (полисемантизму) языка. Накапливающийся у знака объем доп. отвлеченных смыслов (коннотаций) в силу их большей актуальности для конкр. коммуникации вытесняет его исходное (парадигмальное) значение и становится общественно разделяемым; знак превращается в С. (при этом он может продолжать функционировать и как знак (системный или единичный) в коммуникативных ситуациях иного типа. На стадиях развития культуры, предполагающих наличие отвлеченных, абстрактных смыслов, символизация культурного объекта осуществляется значительно быстрее, зачастую он уже создается как символ.     Сам характер символизации предполагает, с одной стороны, многозначность С. (С. может иметь информ., эмоц., экспрессионную смысловую нагрузку) и сложный характер его восприятия (рац. познание, интуитивное понимание, ассоциативное сопряжение, эстетич. вчувствование, традиц. соотнесение) — в этом отличие С. от аллегории или метафоры; с др., — динамич. характер существования С.: его существование целиком зависит от коммуникативной актуальности того или иного смысла.     Важное (но не необходимое) свойство С. — его репрезентативность, эстетич. привлекательность, к-рая подчеркивает важность и общезначимость С., но вместе с тем часто сочетается с формальной простотой, актуальной для употребления С. в коммуникативной ситуации. Нередко следствием коммуникативной актуальности С. оказывается формирование его повседневного аналога, выраженного языковыми средствами, наиболее употребительными в обыденной коммуникации (вербальными, жестовыми).     С. может функционировать как общекультурный, в рамках субкультуры (этнич., языковой, проф. и т.д.), быть специфичным для того или иного уровня или формы культуры. С. значительно чаще, чем знак, является несистемным; это вытекает из самой природы его смысла — существование системы символов (символич. языка), как правило, связано с опр. типами коммуникативных ситуаций (ритуал, специфич. деятельность институциональных форм культуры и т.д.).     Филос. осмысление понятия С. восходит к античности; именно с античной культурой нередко принято связывать само появление отвлеченных смыслов, абстр. мышления. Платон дал целостную трактовку С. как интуитивно постигаемого указания на высшую идеальную форму объекта. Эта идеалистич., интуитивистская трактовка С. (отделяемого от рассудочных форм познания), развитая неоплатониками, стала основой христ. символизма, в к-ром все сущее мыслилось как С. высшей непознаваемой сущности — Бога. Мистич., интуитивистское, сверхъестеств. понимание С., перенесенное в сферу эстетического, характерно для романтизма и лит. символизма (С. как указание на невыразимое, мистич., потустороннее содержание). Однако уже у Гёте можно найти зерно иного понимания С. — как универсальной формы человеч. творчества. Этот подход получил развитие в философии Гегеля, в к-рой С. — прежде всего средство человеч. коммуникации, условный знак. Рационалистич. подход к С. был развит в позитивистской научной традиции (Д. С. Милль, Спенсер) на материале эволюционной человеч. цивилизации. В "философии жизни" {Дильтей, Ницше, отчасти Зиммель) символизация выступает как гл. средство культуры и, одновременно, как инструмент ее критики, средство нормирования, искажения проявлений жизни, ограничения человеч. воли. Кассирер делает С. универсальной категорией: все формы культуры рассматриваются им как иерархия "символич. форм", адекватная духовному миру человека (к-рый определяется как "символич. животное"). Для Шпенглера символизация — осн. критерий выделения локальных культур (теория "прасимволов"). Психоанализ рассматривал С. как порождение индивидуального (Фрейд) или коллективного (Юнг) бессознательного, как "архетипич. образ", возникающий вследствие опосредствования человеч. сознанием глубинных императивов родового прошлого. У Лосева,     опиравшегося на анализ античной и раннеср-век. эстетики, получили развитие вопросы внешнего подобия означающего и означаемого в С. в связи с проблемой реализма в искусстве. Специфич. черты символич. деятельности человека исследуются также Лангер, Тодоровьш, Рикёром, Гадамером.     Социально-коммуникативный подход к С. получил научное развитие в символич. интеракционизме (Кули, Томас, Д. Г. Ленд), этнометодологии (Гарфин-кель), культурной антропологии (Боас, Крёбер, амер. этнология), работах представителей структурно-функционалистского направления (Малиновский, Радк-лифф-Браун, Мертон). Однако в своей коммуникативной функции С. в работах представителей этих направлений нередко смешивался или отождествлялся со знаком.     Структурализм поставил вопрос о культуре как совокупности символич. систем и культурных текстов, позволил выявить базовые механизмы и структурные основания символич. деятельности применительно к локальным группам культурных текстов. Этот подход к С. постструктурализм реализовал не в структурном, а в контекстуальном анализе. На сегодняшний день проблематика С. разрабатывается в эстетике и теории искусства — как проблематика выразит, средств худож. образа; в социокультурной антропологии — применительно к локальным аспектам коммуникации и массовой культуры.     Лит. Свасьян К.А. Проблема символа в совр. философии. Ер., 1980; Лосев А.Ф. Знак, символ, миф. М., 1982; Он же. Философия имени М., 1990; Он же. Проблема символа и реалистич. искусство. М., 1995; Символ в системе культуры. Тарту, 1987; Эмблемы и символы. М., 1995; Холл Дж. Словарь сюжетов и символов в искусстве. М., 1995; Бидерманн Г. Энциклопедия символов. М., 1996; Юнг К.Г. Архетип и символ. М., 1991; Bollnow O.F. Die Lebensphilosophie. В.; Gott., 1958; Burke К. Language and Symbolic Action. Berk.; L. Ang., 1966; Blumer H. Symbolic Interactionism. Englewood. N.Y., 1969; Cassirer E. Philosophic der symbolischen Formen. Bd. 1-3. Darm., 1980-1985.     А. Г. Шеикин
  • СИМВОЛИЗМ  —  СИМВОЛИЗМ — худож. направление, сложившееся в зап.-европ. культуре в к. 60 — нач. 70-х гг. 19 в. (первоначально в лит-ре, затем и в других видах искусства — изобразит., муз., театральном) и вскоре включившее в себя иные явления культуры — философию, религию, мифологию, конкретнонаучное знание, тем самым претендуя на культурную универсальность и всеохватность. С. осуществил романтич. мечту о синтезе искусств, воплотил идею эстетич. прорыва к высокому, непреходящему содержанию действительности и преодоления ограниченности, рутинности текущей повседневности. Центр, компонентом символич. миросозерцания является символ — обобщенный и условный знак, соединяющий в себе свойства абстрактного понятия (характерного для науки или философии) или аллегории как формы иносказания и принципиально многозначного худож. образа, окруженного множеством разветвленных и субъективных ассоциаций.     Символич. мышление, обращение к символам и символике — одно из древнейших свойств человеч. культуры вообще; в этом отношении С. присущ всем древнейшим мифологиям и религиям, архаичным формам искусства, начальным проявлениям философии. Черты С. можно усмотреть в культуре Др. Египта и античности, в эпоху зап. средневековья и Ренессанса. Принцип "соответствий" между далекими предметами (напр., духовными и материальными) как воплощение трансцендентной связи явлений между собой был детально разработан в зап.-европ. ср.-век. схоластике и сохранился в словесном, изобразит, и муз. искусстве разл. стран Европы и в Новое время как глубоко укорененная традиция зап. культуры. Аллегоризм был широко распространен в искусстве классицизма и барокко, в эпоху Просвещения. Романтизм уже не ограничивался поверхностным аллегоризмом или наивным дидактизмом предшествовавших эпох, но стремился вскрыть незримую, подчас мистич. сущность вещей, незаметную для обыденного зрения и пошлого "здравого смысла" и раскрывающуюся избранным натурам — исключит, героям и гениальным личностям. Большое влияние на становление теории и практики С. к. 19 в. оказали филос. и эстетич. идеи Гёте, философия искусства позднего Шеллинга и Шопенгауэра, Э. Гартмана, Ницше, теор. работы Р. Вагнера, мистич. учения Я. Бёме, Э. Сведенборга. Философско-эстетич. и творчески-стилевые основы С. начали складываться почти одновременно в разл. зап.-европ. культурах: во Франции (Малларме, Лотреамон, Рембо, Верлен, Клодель, Валери), в Бельгии (Роденбах, Верхарн, Метерлинк), в Германии (Георге, Гауптман), в Австрии (Рильке, Гофмансталь), в Англии (Уайльд), в Норвегии (поздний Ибсен, Гамсун) и др.     Место С. в истории мировой культуры к. 19 — нач. 20 в. — одновременно переломное и судьбоносное. С. положил конец, казалось бы, безраздельному господству реализма 19 в.; возродил на новой почве идеи, образы и стилевые искания предшествующих культурных эпох (античность, средневековье, Возрождение, классицизм, Просвещение, романтизм), вписав их в мировой культурно.-истор. процесс; дал общее основание разл. модернистским течениям (от довольно неопр. декадентства до многочисл. и очень опр. по своему пафосу и поэтике разновидностей авангарда). С. и связывал далеко отстоящие друг от друга культурные эпохи (напр., античность и модерн), и разделял, противопоставлял, смежные, исторически близкие культурные явления, обнаруживая в них принципиальные смысловые различия (Шиллер и Гёте, Кант и Шопенгауэр, Вагнер и Ницше и др.). Обращаясь к предельно универсальному и в то же время абстрактному субстрату искусства — символич. мотивам и моделям, представляющим собой интеллектуально-филос. дискурс мира, символисты получали возможность интерпретировать любую эпоху, любое культурное явление, любого художника и мыслителя в качестве "вечных спутников", в духе "эмблематики мира", "ключей тайн", "словесной магии", в условных жанрах античной трагедии и архаич. мифотворчества. С. сознательно (и демонстративно) отвлекался от конкр. историзма (а значит, и современности), апеллируя к вечности, вневременным критериям искусства, мысли и жизни; перекодируя сюжеты и образы, идеи и концепции мировой культуры в мифологемы и философемы универс. порядка, органически вписывающиеся как в образно-ассоциативный контекст разл. искусств, так и в понятийно-логич. контекст философско-эссеистских, теоретико-эстетич. и политико-публицистич. построений.     И пафос, и идеология, и поэтика во всех явлениях С. в мировой культуре сходны. Эстетизм и философичность, обобщенность и абстрактность образов, их многозначность и расплывчатость, отрицание пошлой обыденности и всемирный масштаб осмысления действительности, склонность к мистицизму и истолкование религии как искусства — все это является общим для С. в поэзии и прозе, в музыке и живописи, в театре и эстетич. теориях разных нац. культур. В то же время очевидно: если во франц., австр. или сканд. С. важно личностное начало, "культ Я", поэтизация внутр. мира; то в нем., белы. и особенно русском на первом плане оказывается внеличное, всеобщее, вселенское начало. Если англ. или австр. С. декларируют отречение от обыденности, пошлой повседневности, то С. белы. и русский усматривают в самой будничной повседневности возвышенное, величественное и прекрасное начало, а франц., нем. и скандинавский воссоздают извечность противоречии между банальной действительностью и высокими идеалами, исключительным. Типологич. различия С. в разл. культурных традициях обусловлены во многом соотношением "сил" натурализма и противостоящих ему романтич. тенденций в искусстве и философии — в каждой нац. культуре своеобразным.     Для построения типологии всемирного С. необходимо учитывать, что генезис С. в каждой нац. культуре (как и модернизма в целом) ориентирован не столько на преемственность (по отношению к опр. идейно-худож. традициям, стилям, конкр. именам), сколько на отталкивание. Именно от того, что служит в каждом конкр. случае предметом эстетич. и филос. противостояния, полемики, идейного спора, зависит смысл и эстетич. наполнение разных нац. вариантов С. (франц. и нем., австр. и норв., белы. и англ., наконец, самого многообразного и противоречивого — русского). Другой критерий ценностно-смысловой дифференциации С. в мировой культуре — те тенденции, к-рые вытекают из каждой нац. его разновидности, сменяя его идейно-эстетич. монополию, оспаривая его культурный авторитет (разл. виды постсимволизма).     Генезис С. в разных зап.-европ. культурах различен: франц. С. рождается в полемике с натурализмом в искусстве (Золя и его эпигоны); англ. С. не ограничивается чисто худож. полемикой, — он отталкивается не только от бытописательства и реалистич. лит. традиций, но и от филос. позитивизма, рационализма (вообще научного мировоззрения), от материализма и прагматизма в житейской практике. Зато нем. С. строится на совмещении натурализма с импрессионизмом, дополненным филос. идеализмом и иррационализмом; сходные тенденции отмечаются в австр., швед. и норв. С. В белы. С. сталкиваются как позитивистские, рационалистич. и натуралистич. традиции (Верхарн), так и антипозитивистские, хотя и не исключающие конкр. вещественности (Метерлинк), движущиеся как бы навстречу друг другу. Итал. С. (Д‘Аннунцио) рождается в борьбе с веризмом, с одной стороны, и с нац. классицизмом — с другой.     Для рус. С. характерно идеол. размежевание с традициями революционно-демократич. "шестидесятничества" и народничества, с их социальным утилитаризмом, атеизмом, жизнеподобием, идеологич. "реализмом" (ср. передвижничество). Вообще рус. С. сознает себя не столько как искусство или философия, или эстетич. теория, или религ. учение — сами по себе, но как своеобразный "ключ жизни" — универсальное социокультурное явление, более реальное, нежели сама жизнь. В этом отношении рус. С. принципиально отличается от любого С. зап.-европейского, сознающего себя прежде всего как искусство, а затем — как "искусство для искусства". Для русских символистов их творчество — это искусство преображения действительности, "искусство для жизни", "жизнетворчество".     Место рус. С. в истории отеч. и мировой культуры во многом обусловлено тенденцией, последовательно заявившей о себе в серебряный век: выработать "целостный стиль культуры" "во имя свободы творчества и во имя духа" (Бердяев}, связывающий воедино философию, религию, искусство и понимаемую весьма широко "общественность" (научную и худож., филос. и религиозную) — как деятельность по преимуществу культурную, а не социальную. Благодаря своему "целостному стилю", аккумулировавшему в себе разл. явления культуры и т.о. осуществившему заветную мечту романтиков -- идею синтеза искусств, рус. С. (чуждый, впрочем, неоромантизму, столь характерному для зап. С.) не только органически вошел в контекст мировой культуры, откликаясь на многие ее явления, но и выделился среди др. нац. типов С. — как явление культуры, наиболее универсальное, синтетич. (что и обеспечило его всемирное значение — вплоть до к. 20 в.). Даже обращение рус. символистов к античным образам, сюжетам, мотивам, сама воссоздаваемая атмосфера античности ("дионисийство", "аполлонийство" и т.п.) выступали как условные коды культуры, транспонировавшие современность в вечность, как средство обретения мировоззренч. универсализма и пути нового мифотворчества. В этой нац. особенности рус. С. сказалось сильнейшее влияние "философии всеединства" Вл. Соловьева — "отца" рус. С. и провозвестника многих культурных тенденций 20 в.     Наблюдения над разл. нац. вариантами С. показывают, что культурные традиции оказываются гораздо сильнее, нежели общие "стадиально-истор." тенденции ряда культур или межкультурные взаимосвязи и влияния. В самом деле, возникнув не без влияния франц. С. и позднего нем. романтизма, философия культуры рус. С., как и его поэтика, были специфически рус. феноменами культуры. Даже знаменитая ницшеанская идея "сверхчеловека" преобразилась на почве рус. культуры:     из проповеди безудержного имморализма, волевого самоутверждения личности, поставившей себя "по ту сторону добра и зла", утверждения исключительности "господских" натур, к-рым все позволено", рус. мыслители к. 19 — нач. 20 в. сделали "залог высшей природы в глубине души человеческой" (Вл. Соловьев). "Сверхчеловеческое" понималось как "всечеловеческое" или даже "богочеловеческое"; вместо проповеди эгоцентризма и вседозволенности появляется идея возвышения личности, отдающей себя "общему благу"; изначальный коллективизм рус. нац. самосознания одерживает верх над комплексами зап. индивидуалистич. культуры, породившей как свое обостренное самосознание — Ницше. Восходя к Вл. Соловьеву, от него к Достоевскому, затем к Пушкину, а через него — ко всей мировой культуре (Гёте, Байрон, Данте и т.д.), рус. символисты (Мережковский, А. Белый, Блок, Вяч. Иванов и др.) вступали в спор с Ницше и реинтерпретировали его образы и идеи в духе рус. религ. философии и лит-ры. Так же обстояло дело и с иными зап.-европ. влияниями (франц., нем., скандинавскими) на рус. С.     Судьба зап.-европ. С. в целом была неотделима от двух типологич. "русл" — более массового неоромантизма и элитарного неоклассицизма (противопоставляемого натурализму); у своих истоков зап.-европ. С. тесно связан с импрессионизмом (одновременно близким к натурализму и преодолевающим его); в свою очередь, С. дает начало экспрессионизму (в Германии и Австрии), а затем и сюрреализму (особенно во Франции). С. в России развивается как метахудожественное явление: в своем генезисе он отталкивается не столько от худож., сколько филос., этич., идеол. течений, а подчас и от социальных явлений самой жизни. Поэтому рус. С. целесообразно исследовать (как справедливо считает австр. ученый Хансен-Лёве) парадигмально: во взаимосвязи документов худож. мышления и доминантно-теор. дискурсов, "жизнетворчества" и мифотворчества, через символ, "интертекст".     И. В. Кондаков, Ю.В. Корж     Русский С. возник на рубеже 80-90-х гг. 19 в. и просуществовал до середины 20-х гг. 20 в. как ведущее идейно-худож. и религиозно-филос. течение рус. серебряного века, определившее собой все крупнейшие худож., филос. и — косвенно — социально-полит, достижения этой самостоят. и самобытной эпохи в истории рус. культуры (включая худож. авангард, разл. направления рус. религ. философии, "рус. космизм", многие тенденции в философии рус. марксизма, в дореволюционной "пролетарской лит-ре" и т.д.). Это исключит, влияние теор. идей и худож. практики рус.С. было связано с тем, что С. в России с самого начала претендовал на выполнение универсальных, общекультурных, мировоззренч. функций в обществ, жизни (в отличие, напр., от франц., нем. или сканд. С., остававшихся прежде всего литературно-худож. явлениями). Именно поэтому в деятельности рус. символистов, начиная с самых первых его представителей (Н. Минский, Д. Мережковский, 3. Гиппиус), поэзия была неотделима от философствования, социальный утопизм и полит, фантазирование были пронизаны религиозно-мистич. мотивами (в том числе эсхатологич. и апокалиптическими), а жизненное поведение и обществ, активность постоянно эстетизировались, обретая поэтич. и театрализованные формы. Рус. С. изначально был синкретич. явлением, демонстрируя возможности социокультурного синтеза, в к-ром сложно взаимодействовали разл. виды искусства и философия, позитивная наука и религия (обязательно "новая", неофициальная), культура и сама жизнь. Эти особенности рус. С. стали еще более выпуклыми с присоединением к нему Брюсова, Бальмонта, Ф. Сологуба и особенно "третьей волны" рус. С. — т.н. "младосимволистов" (Анненского, Вяч. Иванова, Блока, А. Белого, Балтрушайтиса и др.).     Символич. смысловые структуры (в том числе ми-фол. и религиозно-филос., художественно-эстетич. и нравственно-этич., социально-экон. и политико-идеологические) в теории и практике рус. С. "уравнивались": символич. содержание мира представлялось рус. символистам более реальным, нежели его конкр. проявление в социальной действительности, быте, в тех или иных конкр. — худож., нравств., полит., религиозных и т.п. — формах (Ens realissimum, т.е. Реальнейшее Сущее). Отсюда исповедание Рус. С. характерного девиза: "a realibus ad realiora" (Вяч. Иванов), что означает:     движение, стремление, порыв — "от реального к более реальному". Собственно, представителей рус. С. интересовали не сами по себе философия или религия (особенно ортодоксальные церковные доктрины, представлявшиеся профанацией Божеств. Истины), не сами искусство или политика (казавшиеся более или менее пошлым "ремеслом": техн. "сторона дела" мыслилась необходимой, но недостаточной), но прежде всего процесс: философствования, религиозно-мистич. исканий (богоискательство), худож. творчества, полит, преобразований и т.п. — т.е. свободной творч. интерпретации неких первичных текстов и эстетич. форм. В этом отношении рус. С. во многом предвосхитил такие магистральные направления философии 20 в., как феноменология и -тесно с ней связанная герменевтика. Не случайно выдающиеся рус. феноменологи — Флоренский, Шпет, Бахтин, Лосев, Выготский — при всем их различии между собой прошли "школу" рус. С. и испытали его определяющее воздействие на всем протяжении жизни и творчества.     Универсальным аналогом всех творч. процессов — в искусстве, религ. познании, в житейском поведении, в     полит, революции — для рус. С. было явление теургии (творч. реализация человеком божеств, начала, или деятельное уподобление себя Богу-Творцу). Поэтому для рус. С. характерна не гносеологич. устремленность, не онтологии, построения мироздания, не аксиологич. суждения о мире в разл. его проявлениях и аспектах, но гл. обр. — творч. ориентация и реализация личности (в любой доступной ей сфере — будь это область религии, философии, искусства или самой социальной действительности). Цель рус. С. (достигаемая в любой форме — поэтич., публицистич., философско-религ., поведенческой, политической) — не познание, а преобразование мира, не жизнесозерцание или жизнеописание, а "жизнестроение", не приспособление личности к существующему, несовершенному и обыденному, но "пресуществление" и созидание реальности — в соответствии с предельными идеалами божеств. Истины, Добра и Красоты. Из трех названных компонентов культурного универсума рус. С. отдавал предпочтение эстетич. началу, следуя в этом отношении тезису Достоевского "Красота спасет мир", в дальнейшем развитому Вл. Соловьевым в качестве метафизич. основания его концепции "всеединства". В результате представление об искусстве у рус. С. расширяется до масштабов человеч. деятельности вообще, включая в себя практически все. "Искусство" того или иного рода становится у рус. С. синонимом неканонич. религии и революции, любви и "умного веселия" народа, познания прошлого и заклятия будущего.     Именно философия "всеединства" Вл. Соловьева, а также его поэтич. творчество стали теор. фундаментом и смысловым "стержнем" рус. С. Все остальные влияния, на первый взгляд, представляющиеся случайными и эклектичными (зап.-европ. символизма; Ницше и Р. Вагнера; Риккерта, Г. Когена и др. неокантианцев; Р. Штейнера и антропософии в целом; рус. славянофилов и народников; идей первонач. христианства, античной культуры, мифологии Востока и т.д.), преломляются в рус. С. исключительно через философию Вл. Соловьева, что превращает их в качественно иные, творчески реинтерпретированные феномены, имеющие смысл лишь в опр. символич. контексте. Идеи коллективизма и соборности соединяются с апологией творч. индивидуальности; идеи всемирной отзывчивости сочетаются с мессианизмом, концепцией нац. избранничества; идеи межкультурного и межконфессионального диалога, вселенского единства дополняются верностью рус. культурным традициям и стремлением включить инокультурные феномены в ценностно-смысловое единство рус. культуры. В то же время концепция "всеединства" рус. С. существенно отличается от соловьевской своей дисгармоничностью, обостренным трагизмом, в конечном счете — неверием в осуществимость того, что Вл. Соловьев называл "истинным всеединством", — т.е. таким, в к-ром "единое существует не на счет всех или в ущерб им, а в пользу всех".     В искусстве и философии рус. С. (неразрывно связанных между собой) единое существует именно в ущерб всему и каждому; Красота противоречит Добру и Истине, а нередко и исключает их возможность; культура находится в неразрешимом конфликте с жизнью; творч. личности не совпадают с народом и народностью; народ не исчерпывается соборностью и нередко оборачивается "муравейником", "легионом". Будущее рисуется не светлым и прекрасным, а страшным: предстоит нашествие "грядущих гуннов"; надвигается катастрофич. и неотвратимая революция (мистич. духовный смысл к-рой не искупает предстоящих разрушений и страданий); предчувствуется неизбежное, чуть ли не библейское "рассеяние" России и ее народа; предстоящее "крушение гуманизма" — на устах буквально у всех рус. символистов (Мережковский и Гиппиус, Ф. Сологуб, Брюсов, Вяч. Иванов, Блок, А. Белый и др.). Не случайны возникающие в это время зловещие символич. "формулы" рос. действительности: "Грядущий Хам", "Мелкий бес", "Возмездие", "Балаганчик", "Красный смех", "Христос воскрес" и т.п. В интерпретации Блока (позднее предисловие к поэме "Возмездие"), соловьевская триада "Красота — Истина — Добро" превращается в триаду: "Искусство — жизнь — политика", причем эта неканонич. "троица" вполне укладывается в диалектич. формулу "нераздельности и неслиянности", свидетельствующую о неизбывном трагизме сложившегося т.о. в 20 в. противоречивого "всеединства" рус. и мировой культуры.     В отличие от разл. нац. вариантов С. зап.-европ. (трансформировавшегося в 20 в. в экспрессионизм, сюрреализм и т.п.), рус. С. подготовил почву для постсимволистских явлений рус. культуры, в той или иной мере также причастных к авангарду, — акмеизма (к-рый в дальнейшем обрел формы неоклассицизма) и футуризма, ставшего одним из осн. течений революц. культуры (вместе с типолологически близкими ему явлениями имажинизма, конструктивизма). Все постсимволистские явления рус. культуры в процессе формирования в Советской России тоталитарной культуры были загублены или перестали существовать под давлением неблагоприятных истор. обстоятельств. Сам рус. С., переживший глубокий идейно-филос. кризис после т.н. "первой рус. революции 1905-07 гг." и накануне Первой мир. войны, в ранние послеокт. годы переживает свою агонию и постепенно сходит со сцены, уступая место постсимволистским явлениям рус. культуры, с ясным пониманием неизбежности и внутр. оправданности наступающего "крушения гуманизма" и ощущением "разрушительности", "смертельности" нестройной и дикой для "цивилизованного слуха" "музыки революции" (Блок, Вяч. Иванов). Однако влияние рус. С. на всю рус. культуру 20 в. продолжалось в косвенных, "превращенных" формах.     Одним из следствий рус. С. в эпоху советского тоталитаризма стал феномен "социалистич. реализма", декларировавшего утверждение "должного" вместо "сущего" и поэтизировавшего потенциальное содержание жизни вместо актуального. Подобные априорные установки по отношению к действительности на самом деле     не имели ничего общего с реализмом как таковым и соответствовали скорее сверхзадачам "жизнестроитель-ства", "жизнетворчества", органически близким рус. С. Эстетич. декларация действительности в ее "революц. развитии" представляла собой по существу новый вариант символистской утопии "всеединства", художественно-полит. проекта гипотетич. реальности, вера в осуществимость к-рого в ближайшем или отдаленном будущем принимала в условиях тоталитарного режима религиоподобные формы. Показательно в этом отношении дореволюц. творчество Горького, во многих отношениях близкое рус. С. (идейно-филос. декларативность, активное использование условной символики, неоромантич. пафос преобразования действительности на основаниях Красоты,обостренное восприятие Истины и лжи — в их непрямом соотношении с Красотой и Добром и т.п.). Именно Горький считался (и не без оснований) основоположником "социалистич. реализма", ставшего с к. 20-х гг. монополистич. методом советской лит-ры и искусства. Характерна и причастность Горького "богостроительству" как особой "еретической" форме рус. религ. философии (и вместе с тем нетрадиц. религиозности), родившейся на стыке с рус. неопозитивизмом ("эмпириомонизм" и "эмпириокритицизм" А. Богданова, "эмпириосимволизм" П. Юшкевича и т.п.). Многое сближает эти религиозно-филос. искания Горького с "богоискательством" в рус. С., с концепцией "нового религ. сознания".     Другой превращенной формой рус. С. стало явление "новокрестьянской культуры", связанное прежде всего с именами поэтов Н. Клюева, С. Клычкова, Есенина, А. Ширяевца, П. Орешина, ученого-экономиста и прозаика Чаянова, в той или иной степени представителей филос. прозы 20-х гг. — Платонова, Леонова, Вс. Иванова и др. Сложное ассоциативное мышление, поэтизация природы и народного быта, религиозно-филос. символика, самобытное "доморощенное" философствование в худож. форме — все это во многом продолжало и развивало традиции рус. С. с той разницей, что трагич. сознание интеллигента, оторванного своей ученостью и отвлеченностью от народной жизни, сменилось в "новокрестьянской" культуре трагич. сознанием человека из народа, традиц. представления о мире к-рого сталкиваются с необратимыми изменениями в России, связанными с процессами урбанизации, модернизации, индустриализации, коллективизации (частично совпавшими с социалистич. преобразованиями под эгидой советской власти).     Под сильным влиянием рус. С. развивалась и "пролетарская культура" в России — т.н. "пролетарская поэзия" в дореволюц. период, а после Октября творчество участников объединения "Кузница" и разл. пролеткультовских творч. организаций. Космич. масштаб образов, гиперболизм обобщений, отвлеченная декларативность и абстрактность поэтики дополнялись в произведениях "пролетарских писателей" заданными упрощенными схемами, излагающими азы социалистич. идеологии и наивно переосмысленные, профанированные аллюзии марксизма, преломленного через теории Богданова и квази-марксистские "новоделы" самих выходцев из народных низов, пополнявших ряды писателей и мыслителей "от станка". Названные три превращенные формы постсимволистской рус. культуры ("новокрестьянская", "пролетарская" и "соцреализм") определили в своей основе черты советской тоталитарной культуры, как она складывалась в 20-е и в нач. 30-х гг. в СССР.     После крушения тоталитарного строя в России интерес к рус. С. возобновился в своей незамутненной форме, хотя и через призму драматич. 75-летия опыта советской культуры, способствовавшего свежему и в то же время, пожалуй, излишне "розовому", беспроблемному восприятию рус. культуры серебряного века.     Лит.: Литературно-эстетические концепции в России конца XIX-нач. XX в. М., 1975; Владимирова А.И. Проблема худож. познания во франц. лит-ре на-рубеже двух веков (1890-1914). Л., 1976; Жирмунский В.М. Теория литературы. Поэтика. Стилистика. Избранные труды. Л., 1977; Крутикова Н.Е. В начале века: Горький и символисты. Киев, 1978; Андреев Л.Г. Импрессионизм. М., 1980; Балашова Т.В. Франц. поэзия XX в. М., 1982; Долгополов Л. На рубеже веков: О рус. лит-ре конца XIX-начала XX в. Л., 1985; Из истории русской литературы конца XIX-начала XX в. М., 1988; Ермилова Е.В. Теория и образный мир рус. символизма. М., 1989; Лотман Ю.М., Минц З.Г. Статьи о русской и советской поэзии. Таллинн, 1989; Ильев С.П. Русский символистский роман. Аспекты поэтики. Киев, 1991; Дмитриев В. Поэтика (Этюды о символизме). СПб., 1993; Сарабьянов Д.В. История рус. искусства конца XIX-начала XX в. М., 1993; Серебряный век в России: Избранные страницы. М., 1993; Поэзия франц. символизма. Лотреамон. "Песни Мальдорора". М., 1993; История русской литературы: XX век. Серебряный век / Под ред. Ж. Нива и др. М., 1994; Белый А. Символизм как миропонимание. М., 1994; Лосев А.Ф. Проблема символа и реалистич. искусство. М., 1995; Корецкая И. Над страницами русской поэзии и прозы начала века. М., 1995; Серебряный век русской литературы: Проблемы, документы. М., 1996; Эллис. Русские символисты. К. Бальмонт, В. Брюсов, А. Белый. Томск, 1996; Эткинд А.М. Содом и Психея: Очерки интеллектуал, истории Серебряного века. М., 1996; Holthusen I. Studien zur Asthetik und Poetik des Russishen Symbolismus. Gott., 1957; Balakian A. The Symbolist Movement. A Critical Appraisal. N.Y., 1967; Decadence and the 1890s. L, 1979; Johnson R.V. Aestheticism. L., 1969; Romani B. Dal simbolismo al futurismo. Firenze, 1969; West J. Russian Symbolism: A Study ofVyacheslav Ivanov and the Russian Symbolist Aesthetics. L., 1970; Le mouvement symboliste en litterature. Bruxelles, 1974; Anderson D.L. Symbolism. A Bibliogr. of Symbolism as an Intern, and Multi-disciplinary Movement. N.Y., 1975; Hinterhauser Н. Fin de siecle: Gestalten und Mythen. Munch., 1977; Weinhold U. Kunstlichkeit und Kunst in der deutschsprachigen DekadenzLiteratur. Fr./M., 1977; Jullian R. Le mouvement des arts     du romantisme au symbolisme: Arts visuels, musique, litt. P., 1979; Delevoy R.L. Symbolists and Symbolism. Geneva; N.Y., 1982; The Symbolist Movement in the Literature of European Languages. Budapest, 1984; Hansen-Loeve A.A. Der Russische Symbolismus: System und Entfaltung der poetischen Motive. Bd. 1. W., 1989.     И. В. Кондаков
  • СИМВОЛИЗМА ТЕОРИЯ  —  СИМВОЛИЗМА ТЕОРИЯ (У.Л. Уорнера) — социол. теория, синтезирующая и творчески перерабатывающая идеи франц. социол. школы (Дюркгейм), символич. интеракционизма (Дж.Г. Мид), психоанализа (Фрейд), бихевиористской психологии, семантики и т.д.     Под "символами" Уорнер понимал "вещи, обозначающие и выражающие что-то другое". Символами могут быть слова и языковые значения, изображения, звуки, жесты, верования, представления, религ. ритуалы и т.д.; символична большая часть того, что передается людьми друг другу через слова и жесты в обыденной жизни. Символ как обозначающее отсылает к обозначаемому, к-рым могут быть "все известные реальные и воображаемые действия, вещи и отношения между ними". Обозначаемое — не обязательно физически существующая вещь и вообще не обязательно что-то существующее; им может быть, напр., чувство.     Символ состоит из двух компонентов: знака, или "метки" ("внешне воспринимаемой формы"), и значения (интерпретации знака индивидом или множеством индивидов). Значение всегда включает в себя нек-рое концептуальное содержание и негативные или позитивные ценности и чувства, группирующиеся вокруг интерпретации. Восприятие символа состоит в осознании индивидом значения, исходящего от воспринимаемого знака.     Знак — наблюдаемая часть символа; символич. общение всегда осуществляется в знаковой форме, через отправление и получение знаков взаимодействующими индивидами. Как отмечает Уорнер, "знаки помечают значения вещей", однако в роли "меток" значения могут выступать не только знаки, отсылающие к чему-то другому и обозначающие нечто, не присутствующее в самих знаках как наблюдаемых физич. объектах, но и сами объекты. "Значащими вещами" (или "метками") могут быть признаки и констелляции признаков, цвета, формы, действия и бездействия, движения, звуки, шумы, молчания и т.п. Уорнер выделил 4 типа "значащих вещей": чистые объекты, опосредствующие объекты, опосредствующие знаки и чистые знаки.     Значение чистого объекта ограничивается тем, чем он является как физич. объект; он "отсылает к самому себе и ни к чему более".     Опосредствующий объект также преимущественно обозначает самого себя, однако его концептуальное содержание окружено вторичными значениями, выходящими за пределы него как такового. К этому типу меток относится, например, жилой дом, наделенный для конкр. индивида, его воспринимающего, какими-то вторичными значениями (напоминающий его родной дом; ассоциативно связанный с какими-то важными событиями его жизни, планами, целями, желаниями и т.п.).     Опосредствующий знак обозначает преимущественно то, что не присутствует в нем как в наблюдаемом объекте, хотя часть его значения связана с ним как таковым. К этому типу "меток" Уорнер относит, напр., кладбище, родной дом, домашнюю кошку и т.п.     Чистый знак обозначает и выражает нечто совершенно отличное от него как наблюдаемого объекта: либо какой-то другой значимый объект, либо чувства и верования. К чистым знакам относятся, напр., слова (устные и письменные), крест, флаг, знак приветствия, химич. формулы и т.п.     Эти типы "меток" конституируют 4 качественно разл. типа "знаковых ситуаций". В проф. жизни в качестве "меток" доминируют чистые объекты, в обыденной жизни — опосредствующие объекты, опосредствующие и чистые знаки, в ночных сновидениях и дневных грезах — опосредствующие знаки. Символами являются только те значащие вещи, к-рые обозначают нечто стоящее за пределами наблюдаемого знака или объекта.     Объекты и знаки наделяются значением и становятся символами только в актах интерпретации ("атрибуции значения"), интерпретация же всегда происходит в непосредств. ситуации действия, "здесь" и "теперь". Символ существует до тех пор, пока им пользуются интерпретаторы.     Любое взаимодействие между людьми включает в качестве необходимой и обязат. составной части обмен значениями посредством отправления и получения знаков: "Осн. часть символич. взаимодействия как на биол., так и на социальном уровне заключается в символич. взаимообмене, отправлении и получении символов". Взаимодействие (а социальную жизнь Уорнер понимает как длящийся непрерывный поток взаимодействия) представляет собой поток актов интерпретации знаков, или атрибуции значений.     Повторяющиеся акты интерпретации того или иного знака закрепляют его значение и углубляют его кон-нотации; т.о., значения — продукт социального опыта (т.е. обмена знаковыми формами между членами сообва). Употребление знаков для обмена значениями зиждется на согласии членов об-ва по поводу того, как следует пользоваться теми или иными знаками и какое место разл. знаки занимают в более широком контексте взаимозависимых значений и действий. Сами по себе, вне актов интерпретации, знаки не образуют значимой для членов об-ва системы; значения же образуют связанную, согласованную и устойчивую во времени систему. Каждое об-во обладает собственной системой значений.     Уорнер считал, что первичным в символе является значение, а знаки и объекты вторичны. Значение — "центр, факт человеч. жизни"; знание конвенциональных значений составляет решающее условие выживания об-ва и выживания в нем индивида. Коммуникация между людьми — прежде всего обмен значениями, физич. же объектами (знаками и объектами) люди пользуются как средствами для выражения значении.     Каждый единичный акт атрибуции значения происходит, с т.зр. Уорнера, в контексте непрерывного потока видовых актов и в контексте культурно-ограниченного взаимодействия. "Значение всегда удерживается в границах, установленных культурой и биол. видом. Мы всегда должны принимать во внимание обществ, и видовые контексты, в к-рых используются те или иные знаки". Особенно подчеркивалось Уорнером влияние, оказываемое на символич. системы "человеч. видом как (органической) животной организацией"; это одна из наиболее оригинальных сторон уорнеровской концепции символизма.     Культура и вид — две относительно закрытые системы, контролирующие, определяющие и ограничивающие осмысленное существование человека. Как отмечает Уорнер, фактически вся жизнь человека (его восприятие мира, значение окружающих объектов и происходящих вокруг событии, его поведение и достижения в мире) трансформирована ограничениями и потребностями, к-рые навязываются ему его видовой природой и культурным контекстом.     Согласно Уорнеру, каждый конкр. человек — "интегральный элемент жизни человеч. вида и постулат. жизненного потока взаимосвязанных видовых событий... Культуры, как бы ни отличались они друг от друга и какими бы ни были причудливыми, могут не более чем модифицировать нек-рым образом это центр, видовое ядро человеч. жизни путем расширения или ограничения возможностей, внутренне заложенных в его немногочисл. компонентах". Видовая система, или "тотальная среда человеч. вида", образует предельный контекст любого символа и акта атрибуции значения; кроме того, она устанавливает предельные пространственно-временные границы, в к-рых возможно существование символа как такового.     Культурный контекст понимается Уорнером как по существу социально-структурный. Любой акт интерпретации, локализованный в непосредств. контексте взаимодействия ("здесь" и "теперь"), одновременно включен и в более широкие контексты "систем действия" — контексты группы, сооб-ва, нации и т.д., а кроме того, в три широких, характерных для любого сооб-ва структурных контекста: "моральный", "техн." и "сверхъестественный". Моральная система (социальная организация) приспосабливает людей друг к другу, техническая — приспосабливает их к внешнему миру, а сверхъестественная — связывает с "богами и священными вещами". Любая культура, неизменно содержащая в себе эти три системы, всегда дает группе символич. выражение, обеспечивает внутри нее моральный контроль и дает ей технол. инструментальное оснащение.     Исходя из того, что знаки могут давать выражение разным "вещам" (объектам, представлениям, чувствам и т.д.), Уорнер выделил три типа символов: референциальные; эвокативные; промежуточный тип.     К референциальным символам Уорнер относит референциальные и научные понятия, логику суждений и рац. дискурса. Значения этих символов, как правило, оговорены в сооб-ве, а их взаимосвязи строго зафиксированы. Эти символы обычно используются для сообщения информации и поддаются верификации.     Эвокативные символы дают выражение чувствам. Их значения экспрессивны, аффективны, нерациональны; они отсылают к таким чувствам, способам знания и понимания, к-рые выходят за грань обыденного опыта и не поддаются эмпирич. проверке. С т.зр. Уорнера, эти символы играют чрезвычайно важную роль в сохранении социальной жизни и поддержании солидарности членов сооб-ва: люди нуждаются в знаках "как внешних формах для придания чувственной реальности тем чувствам и представлениям, к-рые наполняют их душевную жизнь"; благодаря эвокативным символам эти невесомые и неуловимые чувства и идеи переносятся в мир воспринимаемой "объективной реальности"; устойчивая и стабильная знаковая среда — один из важнейших механизмов сохранения об-ва.     Большинство символов, фигурирующих в обыденной жизни, принадлежат к промежуточному типу; они совмещают в себе свойства референциальных и эвокативных символов.     Эвокативные символы, выражающие коллективные чувства, имеют первостепенное значение для поддержания преемственности социальной жизни и культурной традиции. Как отмечает Уорнер, символы, пробуждающие воспоминания о прошлых событиях, происшедших с индивидом или группой, часто отличаются высокой степенью конденсированности. Интенсивные чувства, вложенные в эти символы их создателями, участниками соответствующих событий, "консервируются" в соответствующих знаковых формах и пробуждаются вновь при повторном их использовании (в т.ч. и следующими поколениями).     Символы, направляющие внимание индивида или группы на прошлое и связывающие их с ним, обычно нерациональны и эвокативны. Такие символы, как правило, занимают центр, положение в коллективных обрядах сооб-ва (как сакральных, так и секулярных). Эвокативные знаки описываются Уорнером как "конденсированные версии тех событий, к-рые в них зафиксировались"; эффект воздействия этих знаков может сохраняться еще долгое время после того, как сами события будут забыты.     Если в контексте техн. подсистемы культуры символы обычно рациональны и образуют организованное, внутренне непротиворечивое и согласованное знание (научные системы), то в контекстах "моральных" и "сверхъестественных" систем они, как правило, нерациональны и нелогичны. По мнению Уорнера, нерац. и нелогич. символы составляют ядро эмоц. душевной жизни индивида и группы.     Регулирование социальных взаимодействий осуществляется гл. обр. "моральными" и "сверхъестественными" символич. системами, а образующие их символы,     связанные с видовыми потребностями, нагружены мощными аффективными инвестициями. Эти символич. системы выражают и пробуждают эмоции, являющиеся "частью постулат, потока видовой жизни", и оказывают на поведение человека гораздо большее влияние по сравнению с рационально-логич. символами науки, имеющими относительно слабую эмоц. окраску. Т.о., с т.зр. Уорнера, поведение и мышление человека являются преимущественно нерац. и нелогичными; в преобладающей мере они подчинены эмоц. "логике" видовой жизни. Нерац. эвокативные символы адаптивны и представляют основные элементы "животной организации человека".     Эвокативные символы часто становятся сакральными. Фактически все священные символы базируются на нелогич. чувствах человека. По мнению Уорнера, в символах "сверхъестеств." контекстов закрепляются и находят выражение чувства, присущие человеку как видовому существу и связанные с фундаментальными условиями человеч. существования; это — желания и надежды, страхи и тревоги, чувства, связанные с проблемами жизни и смерти, физиол. потребностями, несчастьем и благополучием.     Уорнер писал: "... наш вид, будучи очень близок ко многим другим приматам, обладает ядром невербальных и несимволич. значений и жестов, тесно связанных с нашей животной природой, в к-рых находят выражение многочисл. потребности и требования,страхи, удовольствия, лишения, фрустрации и удовлетворения, обнаруживаемые у других видов приматов". Видовая жизнь человека всегда заключена в границы, установленные культурной системой; однако культура и социальная организация, как бы ни различались они в разных сооб-вах, могут существовать и сохранять свою стабильность лишь при условии, что они не парализуют видовую организацию человеч. жизни.     Символизм в сложном обществе. В работе Уорнера "Живые и мертвые" (1959) разрабатывается идея о том, что символич. системы об-ва связаны с его структурной формой и вместе с ней изменяются. В сложном об-ве (таком, напр., как американское) существует многообразие символич. систем, что связано с развитым разделением труда и исключительной сложностью социальной структуры.     В совр. об-ве Уорнер выделяет две тенденции развития символич. процесса: тенденцию сегментации символич. поведения, возрастания его гетерогенности, вплоть до индивидуации, и тенденцию все большей генерализации, стандартизации и унификации общепонятных публичных символов.     Тенденция сегментации символич. систем в сложных об-вах наиболее ярко проявляется в формировании крайне малых групп, обладающих "эзотерич." символич. системами, каковыми могут быть, напр., какие-то особые поэтич. стили, научные языки, групповые ритуалы и т.п. Эти особые символич. системы обеспечивают сплочение групп и тем самым превращают их в относительно обособленные и самодостаточные единицы. Многообразие символич. систем выполняет функцию поддержания культурной гетерогенности сложного об-ва.     Унифицирующая тенденция выполняет функцию поддержания минимально необходимой сплоченности и более широкой солидарности об-ва как целого. Она уравновешивает первую, не позволяя об-ву распасться на совокупность обособленных социальных сегментов, и проявляется во все большей стереотипизации общеупотреблямых символов, составляющих "интегративную символич. систему" сложного об-ва. Это те символы (языковые, визуальные и т.д.), к-рые эксплуатируются системой школьного образования, средствами массовой информации (газетами, радио, телевидением) и массовой культурой (кино, шоу, популярная музыка и т.д.). Как отмечает Уорнер, сложное об-во, включающее в себя многочисл. социальные группировки, жизненно нуждается в таком "ядре базисного взаимопонимания", причем необходимым является не только знание этих символов, но и инвестирование в них опр. чувств, обладающих достаточной степенью интенсивности.     Эти две разнонаправленные тенденции, сочетаясь друг с другом, обеспечивают как минимально необходимую солидарность об-ва в целом, так и солидарность составляющих его групп; в обоих случаях солидарность держится на чувствах, вкладываемых индивидами в групповую принадлежность и соответствующую систему символов.     На примере сооб-ва Янки-Сити Уорнер подверг подробному исследованию связь символич. поведения с классовой структурой амер. об-ва. Для сложного об-ва, каковым является американское, характерно распределение между социальными классами разл. форм деятельности, знаний, ценностей, символов, интеллектуальных интересов, стилей одежды, типов жилья, форм проведения досуга, манер, жестов и т.д. Это распределение проявляется не только в макроуровневых явлениях, но и в мелочах повседневной жизни. Напр., анализируя то, как разные классы тратят деньги, Уорнер отмечает, что в отличие от представителей низших классов, покупающих преимущественно "физич." свойства продуктов, промышленных товаров и т.д., люди, принадлежащие к высшему классу, склонны тратить деньги на символич. свойства товаров. В частности, покупая дом, человек из высшего класса платит "не только за физич. кров для своей семьи, но также и за "правильный тип" дома в "правильном" районе". Между классами распределены даже такие символич. поведенческие проявления, как типы шуток. Разные классы по-разному чувствительны к разным формам юмора. Высшие классы предпочитают мягкие сексуальные шутки, проявляя меньший интерес к грубым скабрезностям сексуального характера, и почти невосприимчивы к "анальному" юмору. В низших же слоях об-ва наибольшей популярностью пользуется именно "анальный" юмор, подсознательно тесно связанный с темой равенства. Проанализировав полит, кампанию в Янки-Сити, Уорнер, в частности, отметил широкое использование политиками скатологич. юмора в борьбе за низшие     слои избирателей, а также наличие корреляции между применением такого рода шуток и риторикой равенства.     Поскольку "базисной системой" крупных об-в совр. типа является экон. система, то осн. ценностные конфликты совр. об-ва, по мнению Уорнера, сосредоточены вокруг технол. прогресса. Уорнер выделяет два таких конфликта: между ценностями прогресса и преобразований и ценностями консерватизма (моральными, эстетич. и интеллектуальными ценностями прошлого); между ценностями карьеры, продвижения, возвышения, мобильности и ценностями социального "статус-кво", уходящими корнями в кастовую систему. В силу определяющего воздействия "интегративной системы" на общее мировоззрение индивидов оба эти конфликта проявляются во всех сферах символич. системы сложного об-ва. Их типичное символич. выражение — противостояние технологии и консервативных обычаев, изменения и стабильности, будущего и прошлого, юности и старости, детей и отцов и т.п.     Лит.: Warner W.L. The Living and the Dead. New Haven,1959.     В. Г. Николаев
  • СИМВОЛИЧЕСКИЙ ИНТЕРАКЦИОНИЗМ  —  СИМВОЛИЧЕСКИЙ ИНТЕРАКЦИОНИЗМ (лат. -взаимодействие) — теоретико-методолог. направление преимущественно в амер. социологии, социальной психологии и культурологии, сформировавшееся в Чикаго в 20-30-х гг.. С.и. сосредоточивается на анализе символич. аспектов социальных взаимодействий. Символич. интеракционистов объединяет не строгая теория, а общность видения социального процесса, трактуемого как процесс выработки и изменения социальных значений, постоянного определения и переопределения ситуаций взаимодействия их участниками. В ходе этого переопределения меняется и объективная (с т.з. взаимодействующих индивидов) среда социальной деятельности, ибо мир, по представлениям интеракционистов, имеет полностью социальное происхождение. Разл. группы вырабатывают разл. миры, к-рые меняются в процессе изменения значений в ходе социального взаимодействия. Под этот, наиболее общий "знаменатель" — наиболее общее определение С.и. — подходят Ч. Кули, У. Томас, Дж. Мид, У. Джеймс, Р. Парк, Г. Блумер, Э. Хьюз, А. Стросс, Г. Бекер, Т. Шибутани, М. Кун, Т. Партленд, К. Бёрк, Э. Гоффман и др. Первых пятерых относят к числу основоположников направления, первому поколению представителей С.и. Концепция представителя философии прагматизма У.Джеймса может рассматриваться как мировоззренчески родственная С.и.; работы Джеймса стали источником вдохновения для многих, более поздних, представителей направления. Социальный психолог Кули разработал ряд понятий и методов (концепция первичных групп, ряд понятий психологии личности, концепции "симпатич. интроспекции", близкой интерпретативному методу С.и.), вошедших в теор. и методол. арсенал С.и. Социолог Томас стал автором концепции "определения ситуации"; кратко она формируется как "теорема Томаса": "Если ситуация определяется как реальная, она реальна по своим последствиям". Это выразит, афористич. формулировка одного из гл., мировоззренчески значимых положений С.и. Парк определил область, ставшую впоследствии основной областью исследования для С.и., — социологию отклоняющегося поведения.     Подлинный основоположник теор. концепции С.и. — философ, социолог, социальный психолог Дж.Г.Мид. С позиций философии прагматизма Мид рассматривал реальность как совокупность ситуаций, в к-рых действует субъект. Об-во и социальный индивид конституируются в совокупности процессов межиндивидуальных взаимодействий. Стадии принятия роли другого, других, "обобщенного Другого" — этапы превращения организма в рефлективное социальное Я, состоящее из двух структурных составляющих — "I" и "me". "I" — элемент спонтанного и бессознательного в социальном индивиде, "те" — интернализованная точка зрения группы. Происхождение Я целиком социально, а гл. его характеристика — способность становиться объектом для самого себя, причем внешний социальный контроль преобразуется в самоконтроль. Богатство и своеобразие заложенных в той или иной личности реакций, способов деятельности, символич. содержаний зависит от разнообразия и широты систем взаимодействия, в к-рых она участвует. Структура завершенного Я отражает единство и структуру социального процесса. Становление социального индивида, по Миду, опосредствуется языком. Мид, а за ним и все интеракционисты уделяют огромное влияние словам как гл. орудиям стабилизации и объективации того, что иначе осталось бы текучим и совершенно субъективным опытом. Именно слова дают людям возможность формировать общие определения ситуации, общие видения объектов, делающие возможным систематич. социальные взаимодействия.     Ко второму поколению С.и. относят Блумера и Хьюза; третье и четвертое поколение (Бекер, Стросс, Шибутани и др.) представляют т.н. чикагскую, школу С.и., для к-рой характерен интерес к процессуальным аспектам взаимодействия; Кун и Партленд относятся к т.н. айовской школе, более интересующейся стабильными, "ставшими" символич. структурами. Этому же поколению принадлежат К. Бёрк и Гоффман, справедливо причисляемые к т.н. социодраматургич. подходу, сторонники к-рого объясняют социальную жизнь как реализацию метафоры драмы, анализируя взаимодействие в таких терминах, как актер, маска, сцена, сценарий и т.д., причем Бёрк использует театр, термины почти в буквальном смысле, тогда как Гоффман использует театр и драму как метафору об-ва, сохраняя ее дух, но развивая собственный понятийный ряд.     С.и. развил собств. исследоват. стратегию, основывающуюся на описании, близком этнографическому, и включенном наблюдении. В идеале социолог должен     включаться в социальную ситуацию самих субъектов, наблюдать их поведение, "понимать" интерпретации и практики их повседневной жизни, отражая это в своих социол. отчетах. Эти описания должны составлять как бы "портреты" отд. социальных "миров", такие как мир профессий, мир преступности, мир мед. деятельности и т.п. В портретах прежде всего должны фиксироваться основные практики, организующие эти миры, и сопровождающие их символические структуры (идеологии, интерпретации, объяснения). Адекватность этих портретов должна проверяться не путем применения к ним стандартных методол. процедур, а путем консультаций с самими заинтересованными субъектами. Сторонники С.и. полагают, что социология должна "делаться" путем исследования, а не путем сочинения теор. трактатов. Это — последоват. вывод из их видения об-ва как социального процесса, состоящего из совокупности самоорганизующихся и замкнутых в себе контекстов. Социология сводится к анализу частных проблем в специфич. контекстах. Попытка универсализировать опр. закономерности, вывести их за границы того опыта, в к-ром они обнаружились, незаконна, ибо оказывается отрицанием самого интеракционистского видения об-ва. В общем, интеракционисты вполне последовательно считают свою собств. дисциплину — социологию — частью об-ва, на к-рую распространяются те же принципы исследования, что и на об-во вообще.     Кульминация научного и обществ, успеха С.и. пришлась на 70-80-е гг. В эти же десятилетия сформировались такие направления, как социальная феноменология и этнометодология, родственные С.и. и основывающиеся на том же самом мировоззренч. фундаменте. См. Теории взаимодействия.     Лит: Hughes E. Men and their Work. Glencoe, 111., 1958; Blumer H. Symbolic Interactionism: Perspective and Method. Englewood Cliffs, N.Y., 1969; Goffman E. The Presentation of Self in Everyday Life. Garden City; N.Y., 1959; Rock P. The Making of Symbolic Interactionism. L, 1979; Human Behaviour and Social Processes, an Interactionist Approach. Rose A.(ed.). Boston, 1962; Human Nature and Collective Behaviour. Shibutani T.(ed.). Englewood Cliffs, N.Y., 1970.     Л. Г. Ионин
  • СИМВОЛИЧЕСКОЕ ВООБРАЖЕНИЕ  —  СИМВОЛИЧЕСКОЕ ВООБРАЖЕНИЕ — способность субъекта, связанная с процессом культурного творчества. Основы ее понимания заложены еще в учении Канта о схематизации продуктивного воображения. Продолжая эту линию теор. анализа, Кассирер рассматривал С.в. как продукт специфически человеч. рациональности, отличной от практич. воображения и разумности животных. Созданная им философия символич. форм существ, образом повлияла на подход к проблеме культурного символизма представителей разл. версий структурализма и постструктурализма. Общая культуроцентристская доминанта совр. зап. философии сблизила в интересе к проблеме С.в. лингвистич. философию, философию жизни, феноменологию и герменевтику. Связывая С.в. с анализом языковых форм его осуществления, Д. Серль, Гадамер, Рикёр и др. приходят к весьма похожим выводам. В границах герменевтич. подхода к С.в. сегодня возможно объединение вариабельных стратегий его изучения. Размышляя о разнообразии знаковых форм, Ч.С. Пирс подразделил их на индексные, иконич. и символич. Индексное отношение между означающим и означаемым как компонентами знака основывается на их фактич., существующей действительно, смежности. Пример индекса — указание пальцем на опр. предмет. Иконич. отношение предполагает общность по нек-рому свойству между означающим и означаемым. Созерцая пейзаж, зритель может узнать знакомые места. Означающее и означаемое соотнесены в символе безотносительно к их фактич. связи. Их соотношение, по Пирсу, есть "приписанное свойство". Двуглавый орел, например, выступает как символ рос. державности. Якобсон справедливо заметил, что не существует непроходимой грани между названными тремя знаковыми формами: индексные и иконич. знаки могут выступать в роли символов. У представителей структурализма и постструктурализма часто встречается негативное отношение к символу, ибо он ориентирован на неисчерпаемую глубину означаемого, отвлекая внимание от того, что знак всегда является компонентом опр. системы, составляющей нек-рой синтагмы — опр. знаковой комбинации. Символ как бы направлен на видение знака в его вертикальном измерении, в то время как его наиболее содержат, жизнь протекает в горизонтальной плоскости. Вместе с тем критик теории С.в. Р. Барт констатирует, что она и сегодня демонстрирует свою значимость в биогр. и истор. критике, реалистич. и интроспективном романе и др. областях худож. творчества, где постулируется самодовлеющее означаемое, извлекаемое из внутр. мира человека или истории. Повышенное внимание к синхронному рассмотрению знаковых систем, синтагматич. подход не ослабили интереса к С.в. и даже позволили обогатить понимание его специфич. особенностей. Знаковые феномены, изученные в ракурсе их оппозиций, опосредствования звеньями медиаторов выстраиваются в опр. целостность, при взгляде на к-рую можно абстрагироваться от их символич. нагрузки. Однако вопрос об их символич. наполнении никогда не исчезает окончательно. Любая бинарная оппозиция ни в коей мере не может быть оторвана от вертикальной заземленности знаковой системы, а следовательно, несвободна от символич. содержания. Знак так или иначе устремлен в глубины жизненного мира. Очевидно, что символическое рождается в качестве смыслового феномена: знак становится символом, когда продуцирует нек-рую область значений, не ограничиваясь фиксацией строго лимитированной предметности того или иного образования. Знак, рассматриваемый как символ тех или иных явлений или процессов, совсем не обязательно находится с ними в отношении их образного воспроизведения. Однако символ подразумевает нек-рый ряд феноменов,     вещных образований и процессов, как бы раскрывается через них. Единичные феномены вытекают из символа как смыслового центра, продуцируются им. Эмпирически постижимое не исчезает и не теряет своей самостоят. значимости в свете феномена символического, но оно приобретает качественно отличное от первоначального смысловое содержание. Символ отсылает к континууму явлений, располагающихся в предустановленном им порядке. Разл. символич. формы от религии до науки продуцируют совокупность явлений, из к-рых и слагается культурный универсум. Правила, по к-рым выстраивается та или иная символич. форма, служат своеобразным ориентиром работы субъекта с содержанием жизненного мира. Пользуясь С.в., он синтезирует материал, почерпнутый в контексте жизненного мира, с априорными правилами его переработки. С.в. сопряжено с созданием новых смысловых образований. Обогащенное понимание его возможностей осуществимо на базе рефлективного осмысления данных семантики и риторики. Видение, казалось бы, общеизвестного в ином ракурсе, оригинальной плоскости приносит радикальный сдвиг смыслового свойства, фиксируя то, что ранее оставалось незримым. При этом происходит обогащение семантич. поля, и порой субъект сопрягает воедино, казалось бы, несовместимые смысловые звенья. В осуществлении функций С.в. велика роль метафоры. Перенос значения выглядит универсальной процедурой, специфичной для метафорич. мышления. Сам акт говорения является принципиальным моментом порождения метафорич. смыслового содержания. Метафора порывает с устоявшимся видением предмета, предлагает его смысловую интерпретацию, к-рая выглядит своеобр. отклонением от нормы. Одно и то же явление при движении от обыденного его описания к метафорич. получает внезапно парадоксальный смысл. Метафорич. значение, по Рикёру, состоит в семантич. конфликте и рождается из руин реального значения, опирающегося на обыденное словоупотребление. Отдаленные идеи внезапно становятся близкими, логич. пространство, разделявшее, казалось бы, полярные значения, исчезает, способствуя их сближению. Семантич. игра осуществляется С.в., творящим метафоры, пробуждает и изобразит, образность. Возникающая образная схема не есть итог простого суммирования чувств. представлений, а, напротив, несет в себе свидетельство творч. возможностей субъекта. Метафорич. высказывание сводит воедино, казалось бы, несовместимые смыслы, открывая путь к созданию новых понятий. Их возникновение сопровождается рождением новых образов, служащих подосновой и катализатором понятийного синтеза. С.в. не работает по правилу однозначного следования образа за канвой семантич. изменений, вводящих ранее неизвестный парадоксальный смысл, или же по противоположному сценарию. Оба варианта возможны в равной степени. С.в. способно создать нек-рый образ, стимулирующий речевой поток, к-рый, в свою очередь, выведет понятийный синтез на новый уровень. Однако не исключено и движение от семантики к изобразит, ресурсам воображения. Образная схема, речь и понятийность образуют как бы единый поток и замыкаются на опыте субъекта, его присутствии в жизненном мире. Метафора и символ нерасторжимы: слово, жест или зримый образ получают символич. окраску при отнесении к нек-рому семантич. пространству, выстраиваемому при посредстве метафорич. мышления. Предметно-смысловой ареал, констатируемый символом, запечатлевается в совокупности явлений, принадлежащих природной и социокультурной реальности. С.в. придает феноменам природного и социокультурного плана качественно иное измерение. Благодаря С.в. складываются неповторимые миры разл. культур.     Лит.: Якобсон Р. Избр. работы. М., 1985; Cassirer E. Philosophic der symbolischen Formen. Bd. 1-3. Darm., 1980-85; Todorov Tz. Theories of the Symbol. Ithaca, N.Y., 1982; Ricoeur P. Le conflit des interpretations; essais d‘herme-neutique. P., 1969; Barth R. L‘empire des signes. Gen., 1970; Hermeneutics and Modern Philosophy. N.Y., 1986.     Б.Л. Губман
  • СИМУЛАКР  —  СИМУЛАКР (франц. — стереотип, псевдовещь, пустая форма) — одно из ключевых понятий постмодернистской эстетики, занимающее в ней место, принадлежащее в классич. эстетич. системах худож. образу. С. — образ отсутствующей действительности, правдоподобное подобие, лишенное подлинника, поверхностный, гиперреалистический объект, за к-рым не стоит к.-л. реальность. Это пустая форма, самореференциальный знак, артефакт, основанный лишь на собств. реальности.     Бодрийяр, чья теория эстетич. С. наиболее репрезентативна, определяет его как псевдовещь, замещающую "агонизирующую реальность" постреальностью посредством симуляции, выдающей отсутствие за присутствие, стирающей различия между реальным и воображаемым. Если образность связана с реальным, порождающим воображаемое, то С. генерирует реальное второго порядка. Эра знаков, характеризующая зап.-европ. эстетику Нового времени, проходит несколько стадий развития, отмеченных нарастающей эмансипацией кодов от референтов. Отражение глубинной реальности сменяется ее деформацией, затем — маскировкой ее отсутствия и, наконец, — утратой к.-л. связи с реальностью, заменой смысла анаграммой, видимости — С. Перекомбинируя традиц. эстетич. коды по принципу рекламы, конструирующей объекты как мифологизированные новинки, С. провоцирует дизайнизацию искусства, выводя на первый план его вторичные функции, связанные с созданием опр. вещной среды, культурной ауры. Переходным звеном между реальным объектом и С. является кич как бедное значениями клише, стереотип, псевдовещь. Если основой классич. искусства служит единство "вещь-образ", то в массовой культуре из псевдовещи вырастает кич, в постмодернизме — С. Эстетика С. знаменует собой триумф иллюзии над метафорой, чреватый энтропией культурной энергии. Шизоидный, истерич. параноидальный стереотипы раннего постмодерна сменяются эстетич. меланхолией и ипохондрией. Сравнивая культуру к. 20 в. с засыпающей осенней мухой, Бодрийяр указывает на риск деградации, истощения, "ухода со сцены", таящийся в эстетике С.     Лит.: Baudrillard J. Simulacres et simulation. P., 1981. Н.Б. Маньковская
  • СИНЕРГЕТИКА  —  СИНЕРГЕТИКА (совместная деятельность) — наука о процессах самоорганизации в природе и об-ве. Предметом С. являются механизмы спонтанного образования и сохранения сложных систем, особенно находящихся в отношении устойчивого неравновесия со средой (к последним относятся, в частности, все биотич. и социальные организмы). Т.о., в сферу внимания попадают нелинейные эффекты эволюции систем любого типа, кризисы и бифуркации — неустойчивые фазы существования, предполагающие множественность сценариев дальнейшего развития.     Элементы новой науки складывались на основе теор. и эксперимент, рез-тов, полученных исследователями Германии, России, Бельгии и США в области термодинамики, биофизики, эволюц. химии, математики, а также философии в 20-70-е гг. (Л.Онсагер, Э.Шредингер, Э.С.Бауэр, А.П.Руденко, М.Эйген, Г.Хакен, И.Пригожий, Э.Янч и др.). Междисциплинарный потенциал С., общенаучная значимость предмета, стиля и метода мышления, применение, частично, математич. аппарата обусловили распространение ее исследоват. приемов на области гуманитарного знания. Это помогает раскрыть дополнит, причинные зависимости в происхождении и эволюции психики, интеллекта, духовной культуры (как антиэнтропийных факторов), исследовать динамику индивидуального и обществ, сознания и т.д.     Лит.:Назаретян А.П. Интеллект во Вселенной: истоки, становление, перспективы. М., 1991; Пригожин И. От существующего к возникающему. М., 1985; Митина О.В., Петренко В.Ф. Динамика полит, сознания как процесс самоорганизации//0бществ. науки и современность. 1995. N 5; Назаретян А.П. Агрессия, мораль и кризисы в развитии мировой культуры: Курс лекций. М., 1995; Jantsch E. The Self-Organizing Universe. N.Y., 1980.     О. В. Митина, А.П. Назаретян
  • СИНТЕЗ  —  СИНТЕЗ (греч. — соединение, сочетание, составление) — соединение различных элементов в единое целое, качественно отличное от простой их суммы.     Понятие С. в культурологии характеризуется многозначностью и смысловой открытостью. Оно корреспондирует с такими терминами, как "диалог культур", "общение культур" (В. Библер), "концерт культур" (Г. Померанц) и др., и, следовательно, подразумевает взаимодействие культур разных регионов, стран, наций, их взаимообогащения. Такого рода взаимовлияния обнаружились, например, в ходе араб. посредничества в преемственности зап. цивилизации по отношению к античной; в вост. влиянии в рыцарском ср.-вековье Европы; в символике дантовских образов, заимствованной у известного мусульманского философа-эзотериста Мухиддина ибн-Араби; в широко использованных в эпоху Возрождения мотивах классич. Иран. и араб. поэзии (включая и само понятие гуманизма); в применении визант. канонов в архитектуре Зап. Европы; в островитянских сюжетах картин Гогена и т.д.     Тенденция расширяющегося взаимовлияния культур особенно актуальна для 20 в., что выразилось, в частности, в популяризации на Западе учений буддизма, индуизма, суфизма, в насыщенности европ. культуры афроамер. мотивами, в размыве различий между "своим" и "чужим".     Громадная роль в этом процессе принадлежит средствам массовой коммуникации. Сами продукты массмедиа с культурной т.зр. интегративны по своей природе. Сегодня с полным правом можно говорить о существовании всемирной культуры, к-рая, в отличие от мировой культуры как совокупности разл. культурных образований, представляет собой единую интегрированную систему общечеловеч. культуры.     В культурологии в теор. плане проблема С. искусств наиболее четко разработана в искусствознании. Особенно "подвижные", переломные этапы в истории худож. культуры отмечены активизацией интегративных процессов. Таковы, напр., теор. и творч. искания йенских романтиков, худож. поиски Р. Вагнера, стилистика модерна, теория и практика символизма и т.д.     Совр. теория С. искусств раскрывает принципы классификации многочисл. видов соединений разл. худож. стихий, научно обосновывает закономерности этих соединений. Основополагающим принципом взаимодействия искусств в С. является наличие двух и более художественно самостоятельных систем, среди к-рых одна выступает как доминанта-интегратор качественно нового синтетич. целого. При этом многовековая и совр. худож. практика дают примеры безграничного разнообразия синтетич. соединений разл. видов худож. деятельности.     С громадной силой тяготение к взаимообогащению разл. культур сказалось в России. Специфика культурного развития России во многом обусловлена ее открытостью Западу и Востоку. В этом проявлении "высокосинтетич. способности всепримиримости, всечеловечности" (Достоевский) усматривали рус. философы (Бердяев, Вл. Соловьев, Достоевский и др.) истор. миссию России.     Эти идеи нашли отражение в рус. эстетике и искусстве нач. 20 в., важнейшим направлением к-рого стало стремление к осуществлению всеобщего С. искусств, к превращению искусства в некое вселенское соборное     действо, в жизнетворчество, призванное изменить мир (А. Белый, А. Скрябин, Вяч. Иванов, Вл. Соловьев). В их концепциях С. искусств представлен не как обогащение одних видов худож. творчества выразит, средствами других видов, а как проблема мировоззренческая, как выражение универсальной природы человеч. творчества.     В опр. смысле культура синтетична как целостная система, включающая в себя разл. сферы духовной жизни.     Лит.: Конрад Н.И. Запади Восток: Статьи. М.. 1972; Взаимодействие и синтез искусств. Л., 1978; Библер B.C. Культура. Диалог культур (Опыт определения) // ВФ, 1989, № 6; Бердяев Н.А. Рус. идея. Осн. пробл. русской мысли XIX века и начала XX века // О России и рус. филос. культуре: философы рус. послеоктябрьского зарубежья. М., 1990; Запад и Восток. Традиции и современность. М., 1993; Белый А. Символизм как миропонимание. М., 1994; Munro Th. The Arts and their Interrelations. Cleveland, 1967 Levinson J. Hybrid Art Forms // The Journal of Aesthetic Education. V. 18. 1984. №4.     Н.Д. Ирза
  • СИНЭСТЕЗИЯ  —  СИНЭСТЕЗИЯ (греч. — соощущение) — термин лит-ведения, искусствоведения, культурологии и психологии, обозначающий специфич. стороны эмоц. восприятия мира. В психологии С. лежит уникальная способность человеч. психики к обладанию дополнит, измерениями восприятия окружающего мира. При изучении худож. творчества под С. понимается построение худож. мира через образное воспроизведение совокупности чувств, восприятии (зрит., фонич., одористич., тактильных и др.). Стремление найти гармонию во взаимодействии микро- и макрокосма восходит к мифол. традиции и впервые получает осмысление в античной эстетике (пифагорейцы, Платон). С. проявляется в фольклоре в емких поэтич. образах, построенных на синкретич. сочетании цветовых и фонич. ощущений (напр., "зеленый шум" и т.д.): в древнем, "наивном" мирочувствовании "свет издавал звуки, мелодия излучала свет, цвета менялись, так как они были живыми, предметы были прозрачны и достаточно подвижны, чтобы перемешиваться и согласованно перемещаться в пространстве" (Башляр). Попытка найти поэтич. эквивалент окружающей человека "сверхчувственной" вселенной находит отражение в теории соответствий франц. символизма к. 19 в. (Верлен, Бодлер). Употребление С. русскими поэтами серебряного века (Анненский, Вяч. Иванов, Ф. Сологуб, А. Белый) проистекает из желания расширить границы семантич. сочетаемости и носит эпизодич. характер. Характерной чертой идиостиля С. становится в лирике Блока, худож. сознанию к-рого было присуще стереоскопич. видение мира. Худож. экспериментирование синэстезич. природы было свойственно Скрябину и Римскому-Корсакову в музыке, Кандинскому и Чюрленису в живописи. Кандинский опирался на новаторский принцип "высвобождения" в живописном творчестве энергии движения, цвета, звука и полагал, что синтез этих начал — "ступени" к грядущему духовному обновлению человека.     Лит.: В мире Блока: Сб. ст. М., 1981; Наследие А. Блока и актуальные проблемы поэтики. Тарту, 1981; Мелетинский Е.М. Поэтика мифа. М., 1995; Bachelard G. L‘air et les songes. P., 1962.     Л.А. Пышняк
  • СИСТЕМНЫЙ ПОДХОД  —  СИСТЕМНЫЙ ПОДХОД в культурологии — методол. основа культурологии как науки. Направлен на интеграцию исследоват. материала, накопленного разл. областями гуманитарного знания, занимающимися изучением культуры (философия культуры, теория культуры, искусствознание, психология культуры, социология культуры, история культуры и др.), и реализует стремление к анализу культуры в парадигме, задаваемой теорией систем. В рамках С.п. культура рассматривается как система, складывающаяся и функционирующая во взаимодействии: объективной (любые культурные объекты) и субъективной ("слепок" культуры в сознании) форм; рациональной и эмоционально-чувственной ее составляющих; культурно-новационных механизмов и свойственных культуре способов обеспечения себе-тождественности; процессов производства, распространения (трансляции) и "присвоения" культурных ценностей и др.     Одна из первых попыток применения С.п. принадлежит Л. Уайту. В работах "Наука о культуре" (1949), "Эволюция культуры" (1959), "Понятие культуры (1973) и др. он рассматривает культуру как целостную и самонастраивающуюся систему материальных и духовных элементов (общий закон развития культуры им сформулирован следующим образом: "Культура движется вперед по мере того, как возрастает количество обузданной энергии на душу населения, или по мере того, как возрастает эффективность или экономия в средствах управления энергией, или и то и другое вместе"). Разл. варианты описания культуры как системы присутствуют в работах Малиновского, Сорокина, одного из создателей структурно-функционального направления в социологии Парсонса и др.     Сложность реализации С.п. объясняется прежде всего тем, что и культура в целом, и сами по себе отд. ее компоненты (искусство, этика, религия, мифология, технологич. культура и т.п.) представляют собой системы высокой сложности (их характеристики и изучаются разл. областями гуманитарных исследований, внутри к-рых, в свою очередь, возникают разл. школы со своими научными "доминантами"). В связи с этим одна из важнейших задач С.п. — выработка общемодельного, системно-целостного определения феномена культуры, все другие трактовки к-рого являлись бы частными случаями этого определения. Вторая группа проблем в принципе аналогична тому, с чем столкнулась в своем развитии сама общая теория систем, — на общесистемном уровне анализа культуры теория практически имеет дело с еще неопределенными категориями филос. уровня. С этой т.зр. особенно значимы попытки "операциональной расшифровки" тех или иных феноменов культуры, в частности феномена "эстетическое" (напр., в работах М. Князевой и Ю. Осокина). Однако наиболее специфич. трудности применения С.п. задаются тем обстоятельством, что при обращении к материалу культуры исследователь имеет дело по преимуществу с ее объективной формой (теми или иными артефактами культуры, реалиями наблюдаемых культурных процессов и т.д.), и ему необходимо найти и выявить в упомянутых культурных объектах некие признаки, характеризующие состояние и динамику субъективной ее формы. В этом смысле огромный вклад в развитие культурологии внесло изучение истории ментальности, начатое М. Блоком и Л. Февром в 30-40-е гг. и продолженное начиная с 60-х гг. Дюби, Ле Руа Ладюри, Ле Гоффом и др. Пониманию специфики функционирования культуры в ее субъективной форме способствует и активная разработка теории субкультурной дифференциации, предпринимаемая в поел. годы рос. учеными (К. Соколов и др.).     Важнейший момент, обеспечивающий возможность применения С.п., — формализация культурологич, материала (определяемая, подобно тому как это имеет место в математике, как отвлечение от изменчивости рассматриваемого объекта). Это означает, что с культурными объектами и процессами необходимо сопоставить нек-рые стабильные, неизменные понятия, в силу чего становится возможным выявить взаимоотношения, существующие между этими понятиями, а тем самым вскрыть связи, наблюдаемые в реальной действительности. Отсюда следует, что методика применения С.п. состоит в выявлении необходимого и достаточного набора общесистемных характеристик, отличающих специфику данной культуры (культурно-истор. периода) либо отд. ее элементов и компонентов (в свою очередь представляющих собой системный объект) и инвариантной реконструкции хода и рез-тов культурных процессов, что позволяет проследить раскрытие выявленных общесистемных характеристик в культурно-истор. конкретике применительно к любым сферам культуры данного периода, эпохи, этноса и т.д. Причем высокая степень неопределенности (неоперациональности) категорий, с к-рыми в наст. время имеет дело культуролог, вынуждает осуществлять эту реконструкцию на языке содержательно-структурной интерпретации культурных явлений и процессов, что пока еще очень далеко от требований, предъявляемых к описанию абстр. систем со стороны общей теории систем. В то же время уже на нынешнем уровне С.п. позволяет упорядочить использование многочисл. толкований термина "культура" (вплоть до их представления в виде своеобр. "терминологич. древа"), выработать единые методол. основания для изучения и классификации функций культуры, выявить специфику взаимодействия "имманентных" законов, действующих в той или иной сфере культуры, с общесистемными закономерностями, свойственными данной культуре в целом.     Лит.: Проблемы методологии системного исследования. Сб. ст. М., 1970; Ле ГоффЖ. Цивилизация ср.-век. Запада. М., 1992; Князева М., Осокин Ю.В. Эстетическое как социальный феномен // Эстетич. воспитание на совр. этапе: Теория, методология, практика. М.. 1990; Субкультуры и этносы в худож. жизни об-ва. СПб., 1995; White L. The Science of Culture. N.Y., 1949.     Ю.В. Осокин
  • СМЫСЛЫ КУЛЬТУРНЫЕ  —  СМЫСЛЫ КУЛЬТУРНЫЕ — идеациональные конструкты, связанные с культурными объектами (денотатами) как со знаками, т.е. являющиеся их информ., эмоц., экспрессивным содержанием (значением).     С.к. формируются индивидами и коллективами в процессе освоения действительности и коммуникации с окружением. В науках о культуре и философии культуры С.к. рассматривались, как правило, в контексте общих проблем культуры (или символич. деятельности); сегодня С.к. — предмет изучения в культурной семантике.     В логич. семантике, вслед за Фреге и Чёрчем, принято разделять, во-первых, предметное (экстенсиональное) значение — именование денотата и, во-вторых, дополнит, (интенсиональное) значение, собственно смысл, — информацию о типологии и иных свойствах денотата. Применительно к С.к. выделяют также денотативные (непосредственно указывающие на денотат, характеризующие его) и коннотативные (непосредственно не связанные с характеристикой денотата) значения. Однако однозначно разделить денотативный и коннотативный смысл далеко не всегда возможно даже для отд. знака, а по мере усложнения характера знака (слово — высказывание — группа высказываний) эта проблема многократно усложняется.     Не менее важен вопрос знаковой представленности С.к., возможности самого их существования вне знаковой формы (хотя один и тот же смысл может быть выражен, как правило, разными знаковыми средствами). Даже в лингвистич. семантике, наиболее длительно и плодотворно разрабатывающей данное направление, проблема создания спец. семантич. языка (языка описания значений) для естеств. языков еще далека от разрешения. Здесь же возникает весьма актуальная для культуры с ее многообразием смыслов и знаковых форм проблема "переводимости языков", т.е. возможности описания значений одного языка средствами другого.     Возможность определения отношения С.к. к фиксируемому в них предмету, явлению, понятию (истинности или ложности, определенности, степени соответствия) также представляется проблемой прежде всего языковой: знаковая форма всегда тяготеет над содержанием, опр. образом искажая его; кроме того, сама оценка истинности и соответствия может быть осуществлена только средствами самого языка. Однако для культурной семантики, в отличие от логической (где эта проблема разрабатывалась Тарским и львовско-варшавской школой), наличие искажения, ложности, несоответствия является не менее эвристичным, чем констатация истинности или тождественности.     С.к. можно классифицировать по типу (выделяя информ., эмоц., экспрессивное содержание); ориентации на опр. способ восприятия (рац. познание, интуитивное понимание, ассоциативное сопряжение, эстетич. вчувствование, традиц. отнесение); уровню адресации (предназначенные для всех, для этнич., языковой, социально-групповой, проф., иной субкультуры, семьи (рода), конкр. индивида); по специфике языковой представленности (системной и несистемной, представленное™ средствами того или иного языка культуры); приоритетности и популярности на том или ином уровне культуры (специализир., обыденном, трансляционном), в той или иной ее специализир. форме. В условиях неизбежного полисемантизма культурного объекта (исходного или приобретаемого в процессе существования в культуре) выделение и анализ связанных с ним С.к. с т. зр. этих классификаций является высокоэвристичным.     Исследование С.к. предполагает выделение трех типов взаимосвязанных процессов: их генерации (производства) и означения, функционирования (существования их знаковой формы в пространственно-временной динамике) и понимания (интерпретации). Генерационные процессы рассматривались в рамках гештальтпсихологии, психоанализа и психол. антропологии, структурализма, а также в работах отд. представителей "философии жизни" (теория культурогенеза Ницше) и неопозитивистской лингвистич. философии (языковые теории Витгенштейна). Процессы функционирования С.к. разрабатывались в эволюционистских и диффузионистских концепциях, а также в циклич. концепциях культурной динамики (Шпенглер, Тойнбч, Сорокин) — на макроуровне; в рамках структурного и функционального анализа (Малиновский, Радклифф-Браун, Мертон, Маслоу) — на среднем и микроуровне. В классич. культурной антропологии функционирование К. с. рассматривается на уровне идиографич. описания для локальных культурных сообществ (Гребнер, Боас, амер. этнология). Процессы понимания получили специальное освещение прежде всего в герменевтике (от Дильтея до Рикёра), а также в направлениях, разрабатывавших коммуникативные пласты культуры — символич. интеракционизме, феноменологич. социологии, этноме-тодологии и, кроме того, лингвистич. философии, опирающейся на контекстуальный анализ словоупотребления (Остин, Стросон, Уисд&м и др.). Для совр. исследований С.к. характерна разработка локальных (субкультурных, ситуационно-коммуникативных) аспектов и тенденция к комплексному рассмотрению связанных с ними процессов на прикладном уровне.     См. Язык культуры.     Лит.: Тарский А. Введение в логику и методологию дедуктивных наук. М. 1948; Проблема знака и значения: Сб., М. 1969; Свасьян К.А. Проблема символа в совр. философии. Ереван, 1980; Павиленис Р. Проблема смысла. М., 1983; Гусев С.С., Тульчинский Г.Л. Проблема понимания в философии. М., 1985; Смирнова Е. Д. Логич. семантика и филос. основания логики. М., 1986; Фреге Г. Смысл и денотат // Семиотика и информатика. В.8, М., 1977; Фреге Г. Понятие и вещь // Там же, В. 10. М., 1978; Ullmann S. Semantics. An Introduction to the Science of Meaning. Oxf., 1972; Feleppa R. Convention, Translation and Understanding. N.Y., 1988; Rickman H.P. Understanding and Human Studies. L., 1967.     А. Г. Шейкин
  • СОН  —  СОН — 1) культурная универсалия, образ и мифологема альтернативной реальности; 2) специфично пограничное состояние сознания, описанное в терминах инобытия и теологии успения; 3) эстетич. аналог условной смерти. Первое значение термина актуализовано мифологией С. как онтологич. извода яви и формы временного покоя. С. вписывается в общий круг мифологич. жизнеотношения как реальность, усредняющая оппозиции "мир людей / мир демонов", "здесь / там", "зримое / незримое", "обычное / экстраординарное". Произвольная "логика" сновидения трактуется бодрственным сознанием как извне формируемая причинность иного порядка. Спящий не удивляется диковинным событиям С., и проснувшийся числит их какое-то время в ряду повседневного событийного ряда. С. есть магия бытия и параллельная жизнь. Это форма диалога с богами в пространстве их голосов, указаний и намеков ("вещий С."); здесь осуществляется профетически опознаваемый замысел божеств, руководительства поступками людей, сакрального оберега и упреждающей заботы. Реальность С. чудесна и не нуждается в объяснении: в ней нет ничего, чего бы не было в действительности и в памяти; это делает С. убедительнее и ценнее внесновидч. мира (чудо внутри С. не осознается как диво и небывальщина). Метафора "жизнь=С." закрепляет эту самоценность С. как формы свободы от обыденной детерминации и как прорыва в область самозаконной онтологии. В цепочке "С. — греза — видение — мечта — идеал — утопия" мы имеем градацию ирреальных возрастаний желаемого. Интенции и претензии на воплощение делают С. формой и образом профетизма, и особенно активно — в лит-ре: С. героя есть или предвосхищение сюжета (С. Татьяны в "Евгении Онегине"), или предупреждение о будущем (апокалиптич. С. Раскольникова в "Преступлении и наказании"), или утопия ("Что делать?" Чернышевского). В лит-ре и искусстве романтизма и символизма создана универсальная "мифология" С.: С. предпочтен иным типам реальности как Дар онтологич. и духовной свободы, как порыв к бесконечному, как способ богочеловеч. диалога и контакта с потусторонними силами. Ре-лиг. авангард создает символологию С. как "текстуального" свидетельства бытия Я во множественных мирах, в т.ч. и в мире чистых смыслов (см. анализ С. у Ницше и Флоренского)‘, здесь сформулирована анамнетич. культурология сновидения. Фрейд и его школа придали символике сна гиперсемиотич. значимость, прямо заменив традиц. сакральную детерминанту Божьего внушения агрессивным пафосом саморазоблачения ментальных подвалов бессознательного. Переход от "объятий Морфея" к власти Гипноса, его отца, осуществлен во втором значении термина (пограничные состояния Я). С открытием структурных свойств сновидческих состояний и с накоплением гипнопедич. опыта отчасти прояснилась природа "загадочных феноменов психики", благодаря чему явления лунатизма, сомнамбулизма, летаргии и каталепсии встали в один ряд с фактами творчества во С. Выяснилось, что "С. разума" отнюдь не всегда "порождает чудовищ", как думал Фрейд. Совр. психоаналитич. штудии измененных форм мышления, типов ложной памяти, механизмов функциональной асимметрии мозга, парапсихологич. феноменов и лечебной сенсорики вскрыли работу весьма архаич. структур внутр. поведения, получающих во С. символич. и метафорич. образные репрезентации. Свой вклад внесла и эмпирич. танатология, не слишком склонная к интерпретации уникального опыта клинич. самонаблюдений над состояниями "пост-смерти" в терминах некоей философии С., но предоставившая впечатляющий архив "С. наяву". На этих путях заново открылся инобытийно-пограничный репертуар существования субъекта, не раз описанный в спец. уставах ментального тренажа на Востоке (в частности, в дзэн-буддийской и йогич. практике, типологически родственной аскетич. опыту самопогружения в христ. исихастской культуре священно-безмолвия). В близких С. состояниях Я обретает "единомножественность" личности (в терминах Л. Карсавина и А. Меиера), в психол. пространстве к-рой свершается многоголосый полилог пересекающихся ипостасей Я, обнимаемый единством самосознания. Во С. обнажены и персонифицированы механизмы и агенты диалогич. фактуры мышления, памяти и аутовидения, актуализованы эвристич. способности творчески напряженного и проблемно озабоченного сознания. Ему даны во С. возможности таких пространственно-временных топологич. проекций, метаморфоз, смыслового конструирования и сверхлогич. интуитивной альтернации, какие не в силах предоставить Я отягощенное объективацией и объясняющими раздражителями бодрствующее сознание. С. в этом смысле (в отличие от первого значения термина) осмыслен не в качестве источника сверхчеловеч. внушений (голос Музы, оклик Бога, наваждение дьявола), а в аспекте спонтанной аккумуляции и самопроизводства форм неявного знания и неформализуемой экзистенции. С. есть черновик возможных миров и своего рода гностич. контрабанда. На фоне многократных приравниваний С. и жизни (Кальдерон, С. Квазимодо, Тютчев, Лермонтов), С. и смерти (романтизм) убедительно выглядят гипотезы сновидч. философии истории, к-рая описывает реальность, построенную по принципу "матрешки" и перехода бога-демиурга из одного С. в другой. Так эстетически оформляется образ кумулятивной онтологии мирового С. с ее ритмами пробуждения/засыпания и перехода из реальности в реальность. Это третье наполнение термина "С." обслуживает поэтич. философию С. Ср. прозу Борхеса и Хлебникова, для к-рых культура есть континуум С., "цитирующих" друг друга в истор. пространстве. Ср. также знаменитую притчу Чжуан-цзы о бабочке с образами С. в рус. традиции (Лермонтов) и словами Тютчева о здешнем мире, где "человек лишь снится сам себе". Старинные представления о С. как временной смерти, усложненные опытом анамнезиса и метемпсихоза, придали С. функцию аргумента в пользу релятивных картин мира и интуитивистских концепций культуры. Образ ноосферы как грандиозного перманентного сновидения Мирового Духа брезжит в картинах мира классич. объективного идеализма (Гегель), в циклич. моделях и космизме;     в психол. и филос. прозе модерна (символизм, постмодернизм), в интуитивистской эстетике. На архетипе С. и сейчас сходятся интересы психологии творчества, филос. антропологии, теории культуры и истор. эстетики. Как зеркало внутр. проективного опыта С. не раз становился объектом философско-поэтич. (Вяч. Иванов) и психоаналитич. (Н.Е. Осипов) рефлексии и лит. мифологии.     Лит.: Ницше Ф. Рождение трагедии из духа музыки // Ницше Ф. Соч. Т. 1. М., 1980; Динесман Т.Г. "Сон" // Лермонтовская Энциклопедия. М., 1981; Друскин Я.С. Сны // Даугава. Рига, 1990. № 3; Руднев В.П. Культура и сон // Там же; Сны Николая Клюева // Новый журнал. 1991. № 4; Малкольм Н. Состояние сна. М., 1993; Михайлов А.И. О сновидениях в творчестве Алексея Ремизова и Николая Клюева // Алексей Ремизов: Исследования и материалы. СПб., 1994; Фрейд 3. Толкование сновидений. СПб., 1997.     К. Г. Исупов
  • СОРОКИН  —  СОРОКИН Питирим Александрович (1889-1968) -социолог и культуролог. С детства работал маляром, декоратором и золотых дел мастером, занимаясь поновлением церквей в селах и городах вологод. севера. Окончив школу, учительскую семинарию и сдав экстерном гимназич. курс, С. получает возможность учиться в унте. В 1916 он оканчивает Петербург, ун-т, получив звание магистра уголовного права. С 1906 С. принимает активное участие в полит, жизни России, а к 1916 становится одним из идеол. лидеров партии эсеров. В июле-ноябре 1917 С. — помощник премьер-министра, А.Ф.Керенского. После победы большевиков его заключают в Петропавловскую крепость, затем он вновь подвергается аресту. В 1922 С. выслан из России и с 1923 живет в США. Научная работа в ун-тах Иллинойса, Висконсина и Гарварда (где С. основывает социол. факультет) приносит ему мировую известность. Венцом     научной деятельности С. явилось избрание его а 1964 президентом Амер. социол. ассоциации.     Из числа разрабатывавшихся С. теорий наибольшей известностью пользуется его учение о социокультурной динамике. Подобно Шпенглеру, Тойнби, Крёберу, П.Лигети, Ф.Чемберсу, С. создал интегрированную теорию повторяющихся фаз в жизни большинства культурных суперсистем. На сорокинский вариант учения о социокультурной динамике оказали сильнейшее воздействие концепция Дж. Вико с чередующимися эпохами божественности, героизма, человечности ("Основания новой науки об общей природе наций") и теория трех стадий О.Конта, со сменяющими друг друга теологич., метафизич., позитивной фазами ("Система позитивной политики..."). Укажем также на значит, сходство динамики культурных фаз С. с древнеинд. циклич. представлениями о закономерной смене мировых периодов (юг). Вполне вероятно, что на представления С. о волнообразной динамике культуры повлияла и теория его друга Н.Д.Кондратьева, описавшего волны больших циклов конъюнктуры.     Основой культурологич. концепции С. являются об-во и культура, рассматриваемые им как единый феномен. Сквозь эту призму он предлагает рассматривать все аспекты человеч. деятельности. С. полагал, что социокультурное взаимодействие представляет собой своеобр. матрицу, любая ячейка к-рой является одновременно и определяющей, и определяемой. Поэтому значение каждого индивида может быть понято лишь в контексте этой матрицы, содержащей всю полноту информации о социокультурных явлениях и их отношениях. Т.о., с т.зр. С., существует жесткая взаимосвязь между элементами неразрывной триады — личностью, об-вом и культурой. При этом личность выступает как субъект взаимодействия; об-во как совокупность индивидов, с его социокультурными отношениями и процессами; культура как совокупность значений, ценностей, норм, и совокупность ее носителей, к-рые объективируют, социализируют и раскрывают значения.     С. утверждал, что любая теория, концентрирующаяся на одном из этих аспектов при исследовании социо-культурного пространства, является неадекватной. В качестве примера он указывал на интегративность зап. об-ва, попытка объяснить к-рое, используя лишь один "первичный фактор", обречена на неудачу. По мнению С., экономика, вопреки теории Маркса, не может быть базисом. Метаморфозы зап. об-ва свидетельствуют, что изменения претерпела вся социокультурная система. Изменения в одном классе интегрированной системы приводят к одновременным или отложенным изменениям в другом классе. Но это говорит не о первичности к.-л. фактора, а о постоянной трансформации всей системы в целом.     Экон., полит, и любые др. флуктуации бесцельны. Не существует никакой устойчивой тенденции в развитии об-ва от монархии к республике или смены правления меньшинства большинством. С. оценивает эти процессы как "шараханье истории". В качестве примера отсутствия вектора прогресса он указывает на возвышение и падение разл. гос-в (Египта, Афин, Спарты, Англии, Германии, Франции, России и др.). Постоянные взлеты и падения разл. культур показывают, что невозможно познать суть социокультурных процессов, опираясь на принципы материалистич. детерминизма. С. полагает, что в истории "есть некая трансцендентальная цель и невидимые пути приближения к ней". Но они никем не установлены, и поэтому теория бесцельных флуктуаций представляется ему вполне корректной.     Однако если частные проблемы социокультурного развития не поддаются в предложенной С. парадигме надежному причинному истолкованию, то глобальные процессы объясняются им, на большом фактич. материале, убедительно и остроумно. Правда, невзирая на скептич. отношение С. к биосоциологии, его собств. анализ основывается все же на двойств, природе человека. Он считает, что, люди — существа мыслящие и чувствующие. Поэтому они периодически испытывают необходимость в удовлетворении то витальных, то идеальных потребностей. С. не уподобляет об-во ни человеку, ни даже сумме индивидов. Описывая динамич. процессы социокультурной системы как состояние непрерывного перехода из идеальной (идеациональной) фазы в чувственную и наоборот, он показывает коренные отличия интегративного об-ва от отд. индивида. Принципиальное различие заключается, в частности, в том, что переход об-ва из одной фазы в др. чреват внутр. потрясениями и жесточайшими конфликтами. Все войны и социальные катастрофы 20 в. С. объясняет как закономерное следствие перехода зап. культуры (играющей в наст. время доминирующую роль на планете) из чувственной фазы, достигшей в 19 в. пика своего развития, к идеациональной фазе, ориентированной на сверхчувств, царство Бога.     Согласно теории С., время перехода отмечается культурной поляризацией об-ва. Часть людей "ментально и морально дезинтегрируется". Поэтому в такие эпохи на первый план выступает необходимость сплочения сил "позитивного полюса" для решения задачи альтруистич. трансформации человечества. Ибо лишь при условии сохранения системы ценностей, основанных на "чувстве нравств. долга и Царства Божия, рац. средства, возможно, помогут разрешить многие практич. проблемы культурного и социального возрождения".     Грядущая идеациональная эпоха, по мнению С., приведет к конвергенции рус. и амер. моделей культур "в некий промежуточный тип, соединяющий черты демократии и тоталитаризма". Эта фаза будет также отмечена "возрождением великих культур Индии, Китая, Японии, Индонезии и исламского мира".     Соч.: Человек. Цивилизация. Об-во. М., 1992; Дальняя дорога: Автобиография. М., 1992; Социологические теории современности. М., 1992; Система социологии. Т. 1-2. М., 1993; Общедоступный учебник социологии. Ст. разных лет. М., 1994; Гл. тенденции нашего времени. М., 1993; Social and Cultural Dynamics. V. 1-4. N.Y., 1937-41; Man and Society in Calamity. N.Y., 1942.     Лит.: Голосенко И.А. Питирим Сорокин: судьба и труды. Сыктывкар, 1991; Он же. Социология Питирима Сорокина: рус. период деятельности. Самара, 1992; Канев С.Н. Путь Питирима Сорокина. Сыктывкар, 1991; Колева Д. Сорокин — культурологични идеи. София, 1993; Социальная теория и современность. Вып. 8: П. Сорокин "Человек, цивилизация, общество". М., 1993; История социологии в Зап. Европе и США. М., 1993; Кукушкина Е.И. Рус. социология. XIX-нач. XX в. М., 1993.     А. В. Шабага
  • СОССЮР  —  СОССЮР (Saussure) Фердинанд де (1857-1913) -швейц. языковед. Получил классич. образование. Уже в школьные годы проявлял интерес к вопросам языка, самостоятельно изучал санскрит, но в 1875, под влиянием семейных традиций, отдававших предпочтение точным и естеств. наукам, поступил в Женев. ун-т, где в течение года изучал физику и химию. В 1876 вернулся к лингвистике, стал членом Париж, лингвистич. об-ва и студентом Лейпциг, ун-та. В 1876-1878 изучал др.-перс., др.-ирланд., старослав. и литов. языки и историю нем. языка. Одновременно разрабатывал теорию индоевроп. корня и в 1879 опубликовал "Трактат о первонач. системе гласных в индоевроп. языках", где впервые объявил целью сравнительно-истор. языкознания не простое накопление фактов, относящихся к праязыку, а восстановление целостных систем. Новая для языкознания идея системности языка не нашла понимания в среде лейпцигских младограмматиков, занятых исследованием индивид, речи и отрицавших реальность общенародного языка. В то же время "Трактат..." принес С. известность и признание во Франции, и в 1880, защитив в Лейпциг, ун-те докт. дис., он продолжил обучение в Париж. Высшей школе практич. исследований под руководством М. Бреаля. В 1881 Бреаль доверил своему ученику читать вместо себя лекции по сравнит. грамматике. В 1881-91 С. вел интенсивную преподават. деятельность в Высшей школе практич. исследований (курсы гот., др.-верхненем. и литов. языков, а также сравнит, грамматики греч. и лат. языков) и активно участвовал в работе Париж, лингвистич. об-ва. В 1891, отказавшись принять франц. гражданство, занял должность экстраординарного проф. специально созданной для него кафедры истории и сравнит, грамматики индоевроп. языков и санскрита Женев. ун-та. В 1896 стал ординарным проф. и до 1912 преподавал санскрит, сравнит, грамматику и разл. разделы классич. языков. В 1906 получил кафедру общего языкознания. В 1906/07, 1908/09 и 1910/11 уч. гг. в курсах лекций по общей лингвистике изложил свои размышления о природе языка и предмете языкознания. Возражая против расплывчатости понятий и неточности терминологии совр. ему языковедения, С. стремился решать вопросы философии языка методами точных наук. По-видимому, подавленный масштабностью задачи, не находя опоры в научной среде, С. в последние десятилетия жизни мало писал, почти ничего не публиковал и время от времени отвлекался на исследования частного характера (герм. эпос о Нибелунгах, франц. стихосложение, особенности древней индоевроп. поэтики). Общелингвистич. взгляды С. так и не были оформлены им в виде печатного труда; его идеи, намного опередившие свое время и вызывавшие восхищение учеников, при его жизни оставались неизвестными научному миру. В 1916 ученики С. Ш. Балли и А. Сеше опубликовали "Курс общей лингвистики", составленный ими на базе студенч. конспектов соссюровских лекций, а также отд. черновых заметок самого автора, — труд, положивший начало лингвистике 20 в.     В поисках путей постижения истинной природы языка и подлинно научного определения осн. понятий языкознания С. опирается на психологию и социологию. Он различает "речевую деятельность" (langage), "язык" (langue) и "речь" (parole). Речевая деятельность — процесс выражения человеч. мысли и общения между людьми — выступает одновременно как предмет разных наук: языкознания, психологии, физиологии, физики и др. Собственно предметом языкознания является язык — система языковых средств, потенциально существующих в сознании индивидов, принадлежащих к одной языковой общности (грамматика и словарь). Речь представляет собой реализацию этой системы и состоит из индивид, актов говорения и слушания, осуществляемых в круговороте общения. Язык и речь "тесно между собою связаны и друг друга взаимно предполагают: язык необходим, чтобы речь была понятна и производила все свое действие; речь, в свою очередь, необходима для того, чтобы установился язык: исторически факт речи всегда предшествует языку" .Язык противостоит речи как социальное явление индивидуальному. Язык навязывается об-вом всем его членам в качестве обязат. нормы и усваивается индивидом в готовом виде, в то время как каждый акт речи имеет автора, импровизирующего речь по своему усмотрению. Язык устойчив и долговечен, речь неустойчива и однократна. Язык отличается от речи как "существенное от побочного и более или менее случайного". Противопоставление языка и речи приводит С. к убеждению о необходимости двух разных наук — лингвистики языка и лингвистики речи.     Считая единств, и истинным объектом языкознания "язык, рассматриваемый в самом себе и для себя", С. резко отделяет внутр. лингвистику, изучающую саму языковую систему, от внешней лингвистики, исследующей условия функционирования и развития языка. Он различает синхронию — состояние языка на отд. этапе его истор. развития, язык в его статике — и диахронию — истор. последовательность развития отд. языковых явлений и системы языка в целом, язык в его динамике. В итоге С. выделяет новую пару независимых дисциплин — синхронич. и диахронич. лингвистику, в к-рой отдает предпочтение первой: "... синхронич. аспект важнее диахронического, так как для говорящей массы только он — подлинная и единств, реальность".     Подчеркивая системный характер языка, С. определяет язык как систему знаков. В знаке выделяются две стороны: означающее (план выражения) и означаемое (план содержания). В качестве означающего выступает звуковой образ, в качестве означаемого — понятие, мысль человека о предмете реальной действительности. "Если по отношению к изображаемой им идее означающее представляется свободно выбранным" (произвольный, условный характер знака), "то, наоборот, по отношению к языковому коллективу, к-рый им пользуется, оно не свободно, оно навязано". По С., знаки как элементы языковой системы взаимно определяют друг друга. Отсюда вытекает их свойство, названное С. "ценностью (значимостью)" языкового знака: для С. важны не материальные (субстанциальные) отличия знаков друг от друга, а их реляционные (функциональные) свойства (отрицат., оппозитивный характер знака). Исследуя отношения между знаками в системе языка, С. противопоставляет синтагматику (линейное, последоват. соотнесение языковых элементов друг с другом) парадигматике (ассоциативному, разновременному их соотнесению, выбору опр. языкового элемента из парадигмы, известной говорящему).     Рассматривая язык как систему условных знаков, С. уподобляет его любой другой знаковой системе. "Язык есть система знаков, выражающих идеи, а следовательно, его можно сравнить с письмом, с азбукой для глухонемых, с символич. обрядами, с формами вежливости, с военными сигналами и т.п.". В связи с этим С. предлагает создать особую науку, изучающую жизнь знаков внутри об-ва, — семиологию, или семиотику, в к-рую составной частью вошло бы и языкознание как "наука о знаках особого рода".     Учение С. оказало огромное влияние на все дальнейшее развитие науки о языке. Представители Женев. школы языкознания (Ш. Балли, А. Сеше, С. Карцевский) непосредственно развивали взгляды своего учителя. Еще более обширная группа языковедов усвоила социол. идеи С. и соединила их с принципами сравнительно-истор. языкознания (А. Мейе, Ж. Вандриес, А.Соммерфельт, Э. Бенвенист и др.). Осн. положения концепции С. послужили теор. базой для разл. направлений структурализма (Праж. лингвистич. школа, дат. структурализм, амер. дескриптивная лингвистика), опиравшихся на ряд общих принципов: изучение языка как знаковой системы, разграничение синхронии и диахронии, поиски формальных методов изучения и описания языка.     Соч.: Recueil des publications scientifiques. Heidelberg, 1922; Cours de linguistique generale. P., 1988; Труды по языкознанию. М., 1977; Заметки по общей лингвистике. М., 1990.     Лит.: Слюсарева Н.А. Теория Ф. де Соссюра в свете современной лингвистики. М., 1975; Холодович А.А. Фердинанд де Соссюр. Жизнь и труды // Ф. де Соссюра. Труды по языкознанию. М., 1977; Mounin G. Saussure ou le structuraliste sans le savoir. P., 1968; Koerner E.F.K. Bibliographia Saussureana. Metuchen (N.J.), 1972.     Т.К. Черемухина
  • СОЦИАЛИЗАЦИЯ  —  СОЦИАЛИЗАЦИЯ — процесс усвоения и активного воспроизводства индивидом социокультурного опыта (социальных норм, ценностей, образцов поведения, ролей, установок, обычаев, культурной традиции, коллективных представлений и верований и т.д.). С. — рез-т и целенаправл. формирование личности посредством воспитания и формального обучения и стихийного воздействия на личность жизненных обстоятельств. Понятие С. появилось в 30-е гг. и с 40-50-х гг. широко используется в социологии, социальной психологии и антропологии. В амер. антропологии, традиционно сосредоточенной на изучении культуры, этот термин был подвергнут критике как преувеличивающий значимость усвоения социальных ролей и упускающий из виду передачу когнитивных аспектов культуры; были предложены альтернативные термины "культурализация" (К. Клакхон) и "инкультурация" (М. Херсковиц). На сегодняшний день С. и инкультурация рассматриваются как два аспекта единого процесса вхождения индивида в социокультурную систему. Хотя изучается гл. обр. процесс С. индивида в детском и юнош. возрасте ("этнография детства" и т.д.), этот процесс охватывает всю человеч. жизнь, т.к. и взрослый человек может под давлением жизненных обстоятельств осваивать новые роли и модели поведения.     В к. 19-нач. 20 в. исследования С. концентрировались вокруг спора о роли наследственности и среды в формировании поведения: У. Макдаугалл, А. Гезелл, Ж. Пиаже отстаивали тезис о доминирующей роли наследственности; Дж. Болдуин и Дж.Г. Мид утверждали, что определяющее воздействие на формирование поведения оказывает среда, и исходили из постулирования врожденной склонности ребенка к имитации. Наиболее мощный толчок развитию исследований С. и детства в разных культурах дали теории Фрейда об определяющей роли семьи в формировании поведения и личности индивида, роли идентификации в усвоении ребенком социальных норм и запретов, Эдиповом комплексе и т.д. В 20-40-е гг. амер. антропологи, вдохновленные идеями психоанализа, проводили многочисл. исследования С. и детства: М. Мид (изучение взросления на Новой Гвинее), Г. Рохейм (исследование детства в Австралии и Меланезии, ориентированное на подтверждение гипотезы о существовании и универсальном значении Эдипова комплекса), Э. Эриксон (изучение связи разл. культурных феноменов с особенностями С. у индейцев юрок и сиу), Дж.Доллард, Кардинер, Линтон, К. Дюбуа и др. В бихевиоризме (Дж. Уотсон) и теории научения (Э. Торндайк, К. Холл, Дж. Уайтинг, Р. Сеарз) С. интерпретировалась как социально обусловленное научение, и для ее изучения использовались эксперимент, и     стат. методы. В символич. интеракционизме (Дж.Г. Мид, Г. Блумер) С. рассматривается как рез-т социального взаимодействия, в к-ром ребенок последовательно принимает роли "другого", "других", "обобщенного другого". Гуманистич. психология (Г. Олпорт, А. Маслоу, К. Роджерс) трактует С. как самоактуализацию Я-концепции; струк-турно-функционалистская теория Парсонса — как процесс интефации индивида в социальную систему посредством интернализации норм. Первичным "агентом" С., по Парсонсу, является семья. Исследования амер. антрополога Т. Тернера показали, что первичной социализирующей общностью может быть и не семья. С. — предмет многочисл. сравнит, и кросскультурных исследований, использующих разл. методы: экспериментальные методы (Дж. Уайтинг и И. Чайлд), психол. тесты (К. Клакхон), непосредств. наблюдение (этнологич. исследования А. Бандуры, М. Мейна и др.). В наст. время С. рассматривается как комплексный и многоаспектный процесс, к к-рому могут быть применены разные подходы в зависимости от исследоват. задач.     Лит.: Parsons Т. The Social System. Glencoe, 1951:     Parsons Т., Bales R. Family. Socialization and Interaction Process. L., 1956; Explorations in General Theory in Social Science: Essays in Honor ofT. Parsons. Ed. by Loubser C.J. etal.2v.N.Y., 1976.     В. Г. Николаев
  • СОЦИАЛЬНАЯ МОРФОЛОГИЯ  —  СОЦИАЛЬНАЯ МОРФОЛОГИЯ — отрасль социологии и культурологии. Предмет изучения — "морфологические факты" ("формы коллективного бытия"), включающие в себя геогр. среду жизни об-в в ее связи с социальной организацией, народонаселение, его плотность, объем и распределение по территории, материальную культуру и институционализированные "устоявшиеся формы действия", являющиеся продуктами предшествующей социальной деятельности (право, нравы и т.д.). Морфологич. факты, по Дюркгейму, образуют "субстрат коллективной жизни", внутр. среду всякого об-ва, и эта внутр. социальная среда признается как определяющий фактор "коллективной эволюции". В соответствии с методол. правилом, согласно к-рому "определяющую причину данного социального факта надо искать среди предшествующих социальных фактов", фактам С.м. принадлежит решающая роль в социол. объяснениях. Элементами внутр. социальной среды об-ва являются вещи (культурные объекты и институты) и люди; активным фактором эволюции — люди, человеч. среда. Осн. свойства человеч. среды — объем об-ва ("число социальных единиц") и динамич. плотность об-ва ("степень концентрации массы"). Плотность общества выражается в его "материальной плотности" (демогр. параметрах и развитии средств связи и коммуникации) и "нравств. сплоченности", измеряемой количеством межчеловеч. контактов и проявляющейся в степени слияния социальных сегментов.     Задачей С.м. Дюркгейм считал "построение и классификацию социальных типов", т.е. создание формальной типологии об-в на основе их наиболее существ. структурных признаков (природы составных элементов, их числа и способа их соединения). Исходя из того, что об-ва состоят из частей (более простых об-в, или сегментов) и что все "об-ва суть разл. комбинации одного и того же исходного об-ва", Дюркгейм предложил начать построение типологии "с классификации об-в по степени сложности их состава, беря в качестве основы совершенно простое об-во с единств, сегментом". Таким простейшим социальным сегментом Дюркгейм считал орду; все об-ва, с т. зр. их структуры, представляют собой рез-т объединения простых об-в во все более и более сложные, сопровождающегося теми или иными формами их сочленения. Сам Дюркгейм подробной типологии об-в не создал, однако выявленные им общие принципы структурной организации об-в позволили использовать данные С.м. при объяснении важных социальных процессов (особенно разделения труда).     Концепция С.м., разработанная Дюркгеймом, нашла дальнейшее развитие как в социально-демогр. исследованиях, так и в социальной антропологии, оказав существ, влияние на англ. антропологию (Рад-клифф-Браун и его последователи), а также сказалась в исследованиях Леви-Стросса связи структурной логики культуры с геогр. и физич. выражениями социальной системы.     Лит.: Дюркгейм Э. О разделении обществ, труда; Метод социологии. М., 1991.     В. Г. Николаев